Читаем Послезавтра летом полностью

И Наташа снова шла в храм.

– Наташенька, а ты какими судьбами здесь? – Коля Лаврентьев прислонил лопату, которой разгребал кладбищенские дорожки, к металлической ограде прошлогодней могилы. Здесь была похоронена учительница истории из их школы. Калитку и ограду Коля сам сваривал прошлым летом. И ставил сам: надежно, добротно, так повернул калитку, чтобы даже зимой можно было навестить усопшую. И родственники пользовались преимуществом крайнего расположения могилки – приходили. На столике перекатывалось и раздувалось ветром ярко-желтое, прорезающее серость дня, пшено. Еще немного – и ни зернышка не достанется разжиревшим кладбищенским воронам. И горсть дешёвых «Барбарисок», чуть припорошенная колючками январского снега.

Наташа не сразу сообразила, что к ней обращается живой человек – теплый и говорящий – так была погружена в созерцание собственного трупа, нервно раскачивающегося на березе.

– Помолиться пришла? Ребёночка попросить? Давно пора, – Коля стянул брезентовые рукавицы и поднял упавший на снег Наташин платок, – с Богом-то оно надёжней.

– Не умею я молиться, Коленька, разговариваю просто, – она забрала платок и поплотнее укутала шею, – ветрено.

– Ну, у каждого свой путь к Господу. И шажочки у всех разные. А то, – пойдем ко мне, чайку попьем, побеседуем? У меня в мастерской тепло, варенье из яблочек.

– Домой пойду. Наговорилась, – Наташа кивнула в сторону храма.

– Как знаешь, как знаешь, Наташенька, – Коля подхватил лопату, – до калитки провожу тебя и греться пойду.

Они молча шли по березовому коридору, между могил давно и недавно умерших людей. И это было Наташе так странно: сколько раз за последнее время она по пути в церковь побывала здесь? Десять? Двадцать – если считать путь туда и обратно? Может и больше. И неизменно неподвижность церковного кладбища заставляла Наташу чувствовать себя особенно живой. Где-то на уровне биологических инстинктов шевелилось эгоистичное удовлетворение: «Я жива. А вы – уже нет.»

Может, это осознание и было причиной ее «нечаянной радости»? Тогда почему сегодня она чувствует только тягучую тоску? Почему именно сегодня ни разу не отказывавшая терапия не сработала? Пора увеличивать дозу: учиться молиться, смиренно склонять голову, плакать, падать ниц, просить – такова цена минутного просветления?

– Чуть не забыл, Наташенька, радость-то какая, радость: Машенька нынче на встречу выпускников приедет, птичка наша перелетная, – Коля вытянул из кармана засаленной рабочей фуфайки скомканный носовой платок – желтый в зеленый горошек, – так не вязавшийся с монохромностью дня и ситуации, промокнул увлажнившиеся то ли от ветра, то ли от нахлынувших чувств, глаза и шумно высморкался.

Наташа остановилась:

– Откуда знаешь?

– Так люди вокруг – в храме, на кладбище – сказал кто-то, – Коля снова задудел в платок, прикрыл лицо, – хорошо-то как, да, Наташенька? Столько лет прошло, а гляди – через недельку и повидаетесь, обниметесь.

Наташа внутренне сжалась под его умилённым взглядом. Ей показалось, что этот несуразный увалень, похожий сейчас на одного из иконописных святых, так же как они – лики – прощупывает её мозг, проникая через него прямо в душу, туда, где давным-давно спряталась и завязалась в тугой узел ненависть. Нашарит ли он концы заскорузлой, ссохшейся за годы, веревки, что только что начали расползаться, ослаблять затяг, готовясь выпустить наружу то, о чём лучше бы никому не догадываться? Почувствует ли?

– Да, Коленька, хорошо. Очень хорошо. Скоро встретимся, – кивнула и Наташа зашагала прочь, спиной ощущая, как Коля шарит под доской, отыскивая спрятанный ключ от мастерской, как невыносимо долго ковыряется малиновыми замерзшими пальцами с ключом в замке, как целую вечность оббивает валенки от снега, гулко топает по деревянному крыльцу, как, наконец-то, захлопывается за ним входная дверь.

Наташа развернулась и, поскальзываясь, бросилась назад, в храм, мимо Колиной теплой столярки, по березовой аллее, мимо ухоженной могилы учительницы с пшеном и конфетами. На бегу кой-как натянула платок, зацокала по полу, забыв, что каблуки стучат, рухнула на колени перед иконой-психотерапевтом – точь-в-точь, как нарисованный грешник, и наконец, заплакала:

– Вот она… Вот она – истинная нечаянная радость… – можно ослабить узел, стянувший душу, распустить, дать себе волю. Наташа улыбалась и плакала, плакала и улыбалась, шепча, – спасибо, спасибо тебе!

– Радуйся, Радость всему миру Родившая. Радуйся, яко пламень страстей наших угасаеши. Радуйся, благ временных Ходатаище. Радуйся, нечаянную радость верным Дарующая, – гулко зазвучали слова Акафиста, улетая под своды храма, – я давно за тобой наблюдаю. Пришла-таки, вижу, нечаянная радость?

– Пришла, батюшка, – Наташа, не вытирая слез, поднялась с колен и склонила голову перед священником, – благословите рабу божью Наталью?

– Благослови, Господи, – рука мягко опустилась на голову, покрытую черным платком. Наташа засияла – пайетки отразили и многократно умножили свет свечей.