Читаем Послезавтра летом полностью

– Повременю. – Она сдвинула с головы чёрный, расшитый пайетками, платок, обнажив такие же чёрные блестящие волосы. Ветер мгновенно растрепал причёску – гордость: ни единого седого вкрапления. Генетика хорошая, спасибо маме. Любая другая женщина в её ситуации давно бы побелела, превратилась в древнюю старуху. Но Наташе стареть нельзя. Ей ещё замуж выходить, детей рожать. Для этого и внешность, и здоровье потребуются. Хоть ей уже перевалило за сорок и позади три успешных брака, – стройность и упругость тела, красота сохранились почти нетронутыми, как в девичестве. Разве только чуть видимая морщинка между идеальных бровей и едва заметно опущенные углы рта выдавали собеседнику её возраст. И то – стоило Наташе улыбнуться, напустить в серые глаза света – и человек снова в замешательстве:

– Сколько лет этой прекрасной женщине? Двадцать пять? Тридцать два? Не больше тридцати пяти точно. Но это, прямо, крайний вариант. А! Еще и детей нет? Тогда двадцать пять. Без сомнений, всё у этой загадочной красавицы еще впереди.

Наташа тоже так думала: вся жизнь впереди, всё успеется, особенно дети. Пока молодая надо черпать жизнь полным ковшом, всё попробовать, везде побывать. И получалось ведь! Есть, что вспомнить.

Последние три недели Наташа только и делала, что вспоминала, перебирала собственную историю по минуткам, дням, десятилетиям, как на исповеди. Для этого в церковь и приходила. Вспоминать.

Никогда она верующей не была, а в школьные годы даже случалось в Пасхальную ночь смотреть на крестный ход, ржать над богомольными старухами. Висеть вместе со всеми на ограде церковного кладбища, повыше, так видней были «вредные суеверия», ногой опираться на деревянный крашеный крест ближайшей могилы, чтобы не сверзиться в апрельскую слякоть.

А нынче, после Рождества, ноги сами принесли в храм, она не собиралась. И платок нашелся – вместо шарфа надевала, и в юбке оказалась – как специально готовилась.

Служба уже закончилась, храм опустел. Догорали свечи в поставцах – благодарственные, поминальные. Лики святых уставились со стен строго и вопросительно: зачем пришла? Наташа и сама не понимала зачем. Пришла вот. Цокнула каблуками по плиточному полу и замерла – эхо разнеслось по всему помещению. Православные святые и мученики не спускали с неё настороженных глаз, сканировали душу, ворошили всё, что было спрятано внутри, но Наташа не желала открывать свои тайны мужчинам. Даже святым. Даже мертвым.

Богоматери с младенцами на длиннопалых руках казались добрей, милосердней. На цыпочках, стараясь не стучать, Наташа передвигалась от одной иконы к другой, всматривалась в лица Богоматерей – никогда не задумывалась, что Богородиц несколько – как так?

Всю жизнь Наташа предпочитала иметь дело с мужчинами: очаровывать, манипулировать, использовать – это получалось лучше всего. А женщины… Что с них взять? Не интересно.

А сейчас с согревшимися ногами, с немного закружившейся от запаха ладана и плавящегося воска головой, с бетонной плитой на душе, её потянуло к женщинам. Богородицам, Богоматерям. Бого-матери. Матери.

– Каково это – быть матерью? Держать на руках свое дитя? Своё дитя, с болью вырвавшееся наружу, в жизнь? Какова эта боль? Возможно ли её выдержать мне, как выдержали миллиарды женщин на земле? И доведется ли мне её испытать?

Врачи говорят – нет. После застарелой, вовремя не обнаруженной травмы – нет надежды ребеночка родить. Мужья уходят один за другим. Маги и колдуны не хотят связываться – возраст уже не тот – опасно.

– А ты что думаешь, Богоматерь? – Наташа беззвучно шевелила губами, отстраненно скользила глазами по пурпурному её плащу, сидящему на груди румяному младенцу, колоннам, расписанным богатым орнаментом. Но Богоматерь не смотрела на Наташу, не прощупывала праведным взглядом Наташино далеко не святое нутро. Она кротко и печально созерцала стоящего перед ней – нарисованной, как картина в картине, коленопреклоненного мужчину.

– «Нечаянная радость», – прочитала Наташа название сюжета. И вдруг улыбнулась, не специально, не от смеха, улыбка без спроса выпорхнула багряной бабочкой изнутри и коснулась губ, – самой смешно, ага. Побеседовала с Богоматерью. С ума не сходи, Наталья, – она резко развернулась и почти бегом выскочила за порог, широко распахнув массивную дверь, растревожив внезапной уличной свежестью, устремленное ввысь пламя свечей.

Наташа бежала прочь, преследуемая этой «нечаянной радостью», тогда, когда для радости не оставалось ни одного повода, и не было никаких сил отогнать это внезапное, почти забытое чувство.

– Бесплатная психотерапия, – так она объясняла себе, ставшие регулярными, беззвучные исповеди перед иконой «Нечаянная радость». Событие за событием, год за годом Наташа выворачивала перед ней свою жизнь, надеясь сама разобраться, понять, осмыслить. А Богоматерь слушала. Не отвечала. Пожалуй, это было самое ценное: не осуждала, не советовала, не завидовала и не сочувствовала. Просто дарила каплю нечаянной радости каждую встречу – как таблетку антидепрессанта мгновенного действия. Но после одной пилюли требовалось еще. И еще.