Читаем Последний снаряд полностью

А у Володи чувство радости и тяжкого горя было как-то одновременно.

Вот у самого окна высоко взлетал, хохоча и вскрикивая, невысокий человек в защитного цвета гимнастерке с сержантскими погонами.

Мокрая прядь волос свисала на глаза, медали на гимнастерке болтались туда-сюда, позвякивая друг о друга. Смотреть страшно было. Но когда прядь волос сержанта откидывалась назад, Володя видел его озорные, радостные глаза. Совсем не трудно было понять, что человек этот счастлив, и все те, кто с озорством качали его, тоже были весело-радостно счастливы. Они кричали «ура!», и сержант, задыхаясь, кричал «ура!».

Чем-то сержант напомнил Володе отца. А жив ли отец? Вот и мама запретила Нате достать из тумбочки его комнатные туфли. Значит, не верит, что жив, не надеется…

Этот день был днем отдыха.

Володя долго мылся над раковиной в кухне, тер щеткой шершавые пальцы. Отец увидит эту его руку с мозолями и грубой кожей… А вернется ли отец?

Неизвестность была мучительной. Но Володя не хотел думать о плохом. Он бы разрешил Натке положить комнатные туфли отца перед кроватью. Он верил в хорошее. «Это будет так, — думал Володя. — Откроется дверь, и совсем неожиданно войдет отец и скажет: „Вот, значит, и я. Во как!“»

А мама, Володя и Ната ничего сказать не смогут, они онемеют от неожиданности. И мама от радости заплачет. Натка бросится к отцу, обнимет его колени. Володя кинется за ней и спросит: «Что же было с тобой?» — а отец скажет: «На войне как на войне, сынок. Там всяко бывает. Во как!»

Володя умел мечтать, и это иногда помогало ему жить и переносить трудности. И сейчас он мечтал и верил, что расскажет отцу, как тяжело было начинать работу, а теперь над его станком красный флажок: «Токарь-отличник В. М. Ратиков».

Да, Володя часто мысленно разговаривал с отцом. Он рассказывал ему о Мише: как тот дал ему кусок хлеба в первый, самый трудный Володин день на заводе. И еще рассказывал, каким Миша стал красивым, широкоплечим — совсем взрослым.

Мишу забыть Володя не мог. Время не стирало память о друге, а, казалось, только больше бередило воспоминания.

И о своем напарнике в токарном цеху Володя мысленно рассказывал отцу. Радость была — ну как не поделиться с папой!

«Ты знаешь, папа, какой у меня сменщик?»

«Нет, не знаю».

«Он худой, и зовут его ребята Семафором. Ходит вразвалочку. Ну такой вроде бы медлительный, безразличный. А за станком — зверь. Когда прихожу ему на смену, медлит, а то прямо говорит: „Погоди“. И знаешь, папа, Семафор этот ни одной стружки не оставит неприбранной, резцы проверит, эмульсию, колпачок от лампочки оботрет. Сдает смену так, что станок на парад везти можно…»

Володя все это говорил отцу, когда сидел в заиндевевшем вагоне трамвая, вложив руки в рукава, как в муфту, прислонившись к белой от изморози стенке вагона. Он говорил так, будто отец сидел тут же с ним, говорил беззвучно. Но это не беда. Папа слышал его, потому что Володя знал, о чем спросит отец.

«А ты, Вова, как сдаешь смену этому твоему Семафору?»

«Так же стараюсь, папа. Но у меня не всегда получается так хорошо, как у него».

Много раз вот так разговаривал Володя с отцом в этом трамвайном вагоне. И не только зимой, и не только в первые годы войны, но и в последний год, в теплые дни. Тогда в воздухе чувствовалась не только весна и солнечное за ней лето, но и победа.

Володя не хотел думать, что отец погиб. Вот и совсем недавно, совсем незадолго до того, как кончилась война, он разговаривал так же в трамвайном вагоне с отцом, рассказывал, насколько легче стало ему работать: теперь все дается за станком без натуги, без напряжения.

«Все хорошо — одного только хочется: увидеть тебя, папа».

Он как бы звал отца, и ему даже казалось, что вагон бросает из стороны в сторону и мчится он так стремительно потому, что это дорога к долгожданной встрече…

В тот день был первый весенний дождь. Удары грома сливались с грохотом вагона, с шуршанием дождевых струй по крыше.

«Еду, еду, еду», — стучало у Володи в голове, и сердце замирало от счастья, лицо то и дело освещала молния, а черные стекла вагона затоплял сплошной поток. И от всего этого или от того, что Володя верил в такую встречу впереди, а может быть, от свежего запаха дождевой воды было так хорошо, так радостно, что надежды и мечты превращались в уверенность.

В эту ночь в Москве было светло как днем. Ракеты освещали город, на площадях играли оркестры и танцевал народ.

В московском небе той ночью расцвел такой небывалый фейерверк, перед которым меркли все салюты, отгремевшие в честь взятых нашими войсками городов. Ведь это был салют не в честь взятия одного города, а в честь самой Победы.

С самого дня своего рождения такого праздника не видела Москва.

Но ведь и горе у Москвы было большое. Давно ли в темном, настороженном городе слышны были только уханья зениток, взрывы и строгий оклик ночного патруля?.. Слепые окна домов, закрытые досками памятники и фонтаны и темнота по ночам такая, что с открытыми глазами или закрытыми — все равно ничего не видно.