Читаем Последний снаряд полностью

И вот крайняя в ящике гильза последнего снаряда, подпрыгнув, выскочила из гнезда и, упав на дорогу, звякнула о камень.

— Стой! — закричал замковый.

Он был аккуратным солдатом. И раньше следил, чтобы добро, а паче всего цветной металл, не пропадало даром. А тут…

— Стой же, говорю! Гильзу подобрать надо. Сто-ой! Ну вот, стал наконец. Погоди, сейчас сбегаю. Особенная она. От последнего снаряда…

Он поднял гильзу, обтер ее какой-то ветошью и протянул лейтенанту Шарову:

— Глядите, товарищ лейтенант: роспись.

Лейтенант медленно поворачивал золотисто-матовую гильзу, закоптелую внутри, а замковый все говорил, удивленно ахая:

— Ишь ты, надо же, видать, мальчонка писал! Чтоб я не сошел с этого места, мальчонка. По почерку видать…

И вместе с лейтенантом Шаровым они читали на крутых щеках отстрелянной гильзы: «Даю сверх плана на окончательную гибель фашизма! Володя Ратиков».

Несколько рук потянулось к снарядному стакану. Все солдаты артиллерийского расчета хотели прочитать, что написал мальчик.

— Ну что ж, — сказал лейтенант Шаров, — прав оказался Володя Ратиков. Оно так и вышло: «На окончательную гибель фашизма!» Как по писаному…

Володя Ратиков уже встал. Он начищал зубным порошком бляху на поясе. Мать гладила новую гимнастерку. Ната вытащила из шкафа мягкие войлочные туфли и хотела положить их перед отцовской кроватью: пусть сразу переобуется, как приедет. Он ведь с работы приходил, туфли спрашивал, ботинки снимал, а военные кирзовые сапоги куда тяжелее.

Но Галина Фёдоровна взяла Нату за руку:

— Положи на место!

— Почему, мамочка?

— А я говорю: положи. — Она вытерла рукавом мокрые щеки и сказала уже более ласково: — Не надо, Наточка. Пусть полежат в шкафу. Вот так, умница…

Ната положила туфли в шкаф и подошла к брату:

— Володя!

— Что, Наточка?!

— Почему мама сказала: «Пусть полежат»? Ну скажи, Володя…

Прошли тысяча четыреста восемнадцать дней войны. Ната за это время выросла, но не настолько, чтобы мама и Володя могли говорить с ней обо всем. Она перешла уже в старшую группу. Правда, группа эта была детсадовская, но все равно старшая. Тут девочки и особенно мальчики всё-всё знали про войну: какие у нас есть самолеты «Яки» и что такое таран, у кого папа танкист, а у кого летчик. Были и такие дети, у которых папы не было. Они это точно знали, потому что пришла похоронка. А когда Нату спрашивали, есть ли у нее папа, она говорила:

— Есть. Только он без вести пропавший.

И была такая девочка в этой старшей группе, что сказала Наташе:

— Без вести. Значит, считай, что у тебя его нет.

— А вот и есть! А вот и есть! А вот и есть! — выкрикнула Ната и заплакала.

— Когда же он приедет? — спросила та злая девочка.

Ната перестала плакать, вытерла ладонью щеки и сказала:

— Скоро!

— А сколько это — скоро?

Наташа задумалась. Она и сама не знала, сколько это — скоро. Помолчала, помолчала и сказала:

— Как немцев побьют, так и приедет.

Но девчонка та не сдавалась. Ужасная она была спорщица. Совсем поперечная какая-то. Девчонка сказала:

— А их и сейчас наши бьют! Что ж папка твой не едет?!

И опять Ната не сразу ответила, а только подумала:

«Ну что, что бьют? А не совсем еще побили. Вот как совсем побьют, так и приедет… Вот как дам тебе, не будешь дразниться…»

И няня из группы ругала ту девочку за то, что та дразнила Наташу. Нянюшка, к которой Ната много раз приставала с вопросом, что это такое: «Пропал без вести?» — говорила:

— Будут вести. Война кончится, и всем придут хорошие вести. Зачем о плохом прежде думать? Тогда, если плохое, так одно, доченька, два раза на сердце камнем ляжет: когда думаешь и когда сделается. А ты думай хорошее. Оно по-хорошему и выйдет. Поняла?

Нет, не все поняла Наташа. Что с того, что в будущем году подходило время идти в школу? Была-то она еще маленькой. И знала одно: кончится война и папа приедет. Слова же «пропал без вести» не могла взять в толк. И может быть, потому не разбиралась до конца в этих словах, что не хотела понимать их страшного смысла.

В это раннее утро и она и Володя проснулись от артиллерийского залпа.

— Мама! — крикнул Володя. — Который час?

Галина Фёдоровна отворила дверь.

— Дети, — сказала она, — ночью сообщили, что кончилась война. По радио объявили.

Вслед за этим грохнул и тонко зазвенел стеклом в раме артиллерийский залп. Яркий свет вспыхнул за окном.

Володя вскочил с кровати и выглянул на улицу.

Ребята и взрослые бежали по тротуару и по мостовой, подбрасывая вверх кепки и шляпы.

Черная тарелка репродуктора в комнате Ратиковых, та самая, что сообщила: «Война!», теперь рокотала, передавая выстрелы салюта и эхо этих радостных выстрелов. Ведь это были такие же, по сути дела, холостые и мирные выстрелы, как тот последний выстрел батареи лейтенанта Шарова снарядом Володи Ратикова.

Володя видел, как за окном незнакомые люди обнимали и целовали друг друга, а военных поднимали на руки, качали. Сквозь закрытые рамы и сюда, в комнату, доносились радостные возгласы, смех, песни, приветственные крики — все то, что можно назвать одним словом — счастье.