Читаем Последний шанс полностью

Царь мог отобрать его в наказание за тяжкий поступок и передать другому дворянину в награду. Помещик не мог продать свою вотчину или сдать в аренду. Он мог с нее лишь в прямом смысле слова кормиться. По наследству сыну вотчина переходила лишь при условии, что тот наследует и отцовскую службу.

Наша же илитка освобождена от службы государству, она служит непосредственно пахану, который не вечен. По этой причине она не может передавать полученный в кормление домен по наследству, и даже право пожизненного владения ничем не гарантировано, поскольку в криминальной среде любой консенсус весьма непрочен, все решает сила, а не право. Это порождает совершенно конкретный тип паразита – паразита-временщика, саранчу, которая выжирает все и стремится туда, где есть чем поживиться, оставляя за собой пустыню. Он получает в кормление домен на время, что четко осознает. По этой причине паразит-утилизатор в принципе не заинтересован в сохранении России и даже в повышении ее «удойности». Всякий феодал-временщик старается максимально эффективно использовать время, отпущенное ему на грабеж – он стремится побольше урвать и подальше спрятать (вывезти за рубеж). Что достанется на дерибан сменщику, паразита не волнует – после хоть трава не расти.

Но элита неоднородна. Помимо доминирующих «феодалов» в ней присутствует небольшая прослойка «капиталистов», которые заинтересованы в «нормальном капитализме», то есть в таких условиях, при которых капитал будет преумножаться и передаваться по наследству. Напомню, что высшая цель капитализма – накопление капитала ради самого накопления. То есть у этих двух категорий элитариев разное целеполагание: одни стремятся воровать и потреблять; другие – накапливать. Если «временщики» контролируют финансовый сектор и высшей ценностью считают капитал финансовый (виртуальный, а потому мобильный), то «капиталисты» в большей части связаны с капиталом физическим, то есть капиталом как средствами производства. Промышленный капитал имеет особенность – он чаще всего немобилен. Завод или ГЭС нельзя перенести в другую страну физически. Поэтому, в отличие от «временщиков»-космополитов, «капиталисты» вынуждены быть немножко «патриотами».

В нынешних же кризисных условиях «капиталисты», во-первых, становятся объектом грабежа со стороны «феодалов»-временщиков, которым в принципе плевать, кого и что грабить. Во-вторых «капиталисты» отлично понимают, что политика «феодалов» ведет к быстрому уничтожению страны, что лишает «капиталистов» базиса своего существования. «Капиталисты» – та часть элиты, которой при распиле советского наследства достались активы, ориентированные не на экспорт, а на удовлетворение внутреннего спроса.

Все постсоветские годы между «капиталистами» и феодалами действовал консенсус: вы там, ради бога, паразитируйте, осваивайте природную ренту и бюджет, мы вам платим коррупционный оброк, не лезем в политику, а вы нам даете дышать. В тучные годы нефтегазовой халявы это «джентльменское соглашение» в целом выполнялось, но сегодня условия резко изменились. Нефтяной шок серьезно подорвал кормовую базу паразитов, которые уже с остервенением пожирают друг друга (мы с упоением наблюдаем эпическую битву ФСБ против ФТС и СК за передел поляны, с которой кормятся силовики). Доить собственно население уже почти невозможно: в условиях тотального снижения доходов повышение налогов, поборов и цен чревато бунтом. В этой ситуации «капиталисты» становятся для «феодалов» последним ресурсом для утилизации.

Процесс, что называется, пошел: законы Яровой заточены вовсе не на борьбу с терроризмом, а на то, чтобы высосать из телекоммуникационного сектора, по разным оценкам, от 2 до 7 трлн рублей. Сельхозпроизводителей заставляют лицензировать каждый чих, даже утилизацию навоза, что добавляет многомиллионные издержки к цене конечной продукции, делая ее неконкурентоспособной по цене с импортом. Реальный сектор выдаивается через неподъемную стоимость кредита. Предприятия не имеют собственных оборотных средств и вынуждены брать их взаймы, чтобы работать, а работать они вынуждены для того, чтобы расплатится по долгам. Помимо этого возрастает и прямой коррупционный налог «за право дышать».

Выходит, что нынешний курс власти несовместим с жизнью для части элиты. Кто-то резонно заметит, что «капиталисты» в правящем классе составляют явное меньшинство, да еще и меньшинство пассивное. Они отодвинуты от рычагов госуправления (Глазьев играет роль шута при царе, которому иногда позволяется резать правду-матку, но не более того). Они не имеют лоббистских или политических рычагов давления на власть. («Партия дела» Бабкина и «Партия роста» Титова – унылые муляжи, чья задача – утилизация 1–2 % протестных голосов на выборах.) Наконец, даже будучи загнанными в угол и обреченными на удушение, «капиталисты» проявляют феерическую трусость и политическую беспомощность.