Читаем Поселок Тополи полностью

До Тинли ходил автобус, но они не стали в него садиться. Шофер попутной машины затормозил и предложил подвезти их, но они только махнули ему рукой. Им не нужно было ничего от мира взрослых, им нужно было чувствовать себя свободными от дома, от вечных напоминаний о школе и уроках, от вечной беготни с поручениями, от занятий музыкой, от сестер, стрижки газона и горячих душей. Не наряжаться в воскресенье или по случаю гостей. Не чистить ботинки, не полоскать зубы после каждой еды. Не идти спать, когда спать совсем не хочется. Не вставать, когда глаза еще слипаются от сна. Грэм, самый впечатлительный из них, сочинил об этом стихи. Они звучали в такт его шагам. На какое-то счастливое мгновение он услышал их с начала до конца, но, когда попробовал произнести вслух, чтобы поделиться с остальными, ничего не мог вспомнить. Это была одна из тех редкостных минут, когда все, что есть на земле и на небе, принадлежит лично тебе, минута до того редкостная, что, возможно, пережить ее снова предстоит еще только раз или два в жизни. Это была не столько мысль, сколько чувство, и стихам, вместившимся в эту минуту, не суждено было быть произнесенными или написанными: они принадлежали той минуте и останутся частью теплого, таинственного ощущения, что ты отличен от всех других людей на свете, ты существуешь отдельно от всех и от всего, что когда-либо существовало. Отдельно, но не в одиночестве. Отдельно, но как частичка целого.

Дул горячими порывами северный летний ветер, в небе не было ни облачка, и справа, в тумане, тянулись горы — не особенно величественные или суровые, просто очень древняя горная гряда, сглаженная временем, изрезанная глубокими ущельями, поросшая эвкалиптовыми лесами, среди которых кое-где виднелись крыши домов, белели, как шрамы, противопожарные просеки, а на одной из вершин торчали стальные вышки для телепередач на запад, в большой город на равнине. В предгорьях почва местами была совсем тонкая и желтая, и деревья там поднимались всего на двадцать-тридцать футов. Но дальше, в горах, росли такие великаны, что одного хватило бы построить целый дом, и папоротники в три человеческих роста, и дикие орхидеи, и всякие невиданные грибы, и там тысячи птиц и мелких тварей, а растительность такая густая, что сквозь нее ни взрослому, ни мальчику не продраться. Некоторые склоны между вершинами гор были мягкие, пологие, другие поднимались почти отвесно на тысячу футов. И были там нетронутые уголки, дикие, необитаемые, где можно чувствовать себя властителем всей земли.

Эта мысль никогда раньше не приходила Грэму в голову. Он до последней минуты не надеялся, что родители разрешат ему ехать. Родители его были люди строгих правил, в некоторых отношениях очень старомодные. Уоллесу могли разрешить отпустить волосы подлиннее, чем полагается, Гарри мог позволить себе какую-нибудь модную вольность в одежде, но Грэм ни под каким видом. От Грэма требовалось, чтобы ом всегда выглядел прилично, был аккуратным и чистеньким, служил примером для других. Его страшно утомляла эта обязанность быть примером, потому что сам-то он знал, что ничего примерного в нем нет. Никто не обращал на него внимания. И в собственном мнении он был ничто. Он нередко спрашивал себя, почему Гарри и Уоллес приняли его в компанию, но старался над этим не задумываться, а то еще вдруг они перестанут с ним дружить. С Уоллесом хорошо, потому что он большой, крепкий, почти как взрослый мужчина, Грэм считал, что у него сильный характер. А Гарри — тот способный, но в школе никто над ним за это не издевается, потому что он, кроме того, лучший в классе бегун. Грэм не отличался ни силой, ни способностями. У него только и было, что его впечатлительность, умение чувствовать за других, необычная в пятнадцать лет мягкость, которую он старательно скрывал. Он часто говорил грубым тоном и громко смеялся, чтобы показать, какой он мужественный. И люди если вообще о нем думали, то именно таким его и считали — считали его честным, надежным и разумным. Да отчасти оно так и было.

Мальчики шли в Тинли под жгучими лучами солнца, и рюкзаки их становились всё тяжелее, а шаги замедлялись. Время от времени они присаживались в тени, чтобы охладиться и дать отдохнуть плечам. Еще несколько раз им предлагали место в попутных машинах, но они всем махали рукой — не надо. Они сами, себе хозяева. Никто им не нужен.

Решив позавтракать, они вырыли в земле неглубокую ямку, набрали палочек и развели у дороги маленький костер, чтобы поджарить сосиски и вскипятить воду для кофе. Кофе, считали они, сладкий крепкий кофе — вот что нужно человеку, когда он ведет самостоятельную жизнь, когда он мужчина. Вода в котелке еще даже не закипела и сосиски не начали брызгать жиром, когда рядом остановилась машина и какая-то женщина крикнула:

— А ну гасите костер!

Мальчики удивленно посмотрели на нее. Она была похожа на рассерженную учительницу.

— Сколько раз повторять! — сказала она. — Гасите сейчас же!

— Мы просто завтракаем, — сказал Уоллес. — Что тут такого?