«Я ― герой экзистенциального романа». Я повторяю эту фразу, как йог свою мантру. Мне импонирует такая идея. Я в третий раз за два месяца перечитал «Тошноту» Сартра. Мне нравится изображать себя непонятым Гигантом из трактатов Ницше, стоящим над миром в горделивой позе. Но в то же время доставляет удовольствие видеть себя скукоженным и крохотным человечком. Я все же уверен: мир держится на маленьких людях. Вот и я ― маленький человек. Но от меня многое зависит, я знаю. И уже факт того, что я спокойно признаю себя маленьким, делает мне честь. Я горд собой, своим миром, и тем, что у меня есть проблемы. Причем не повседневного свойства, иначе я бы не читал Сартра и Камю. А экзистенциального. То есть, связанного не с жизнью, а с бытием. Впрочем, какие они ― мои экзистенциальные проблемы? Я и сам толком не знаю. Не то что бы меня тошнит, но я как-то странно стал ощущать себя в последнее время. Мне скоро тридцать, и у меня появляются мысли, которые никогда раньше меня не тревожили.

Первая и самая главная мысль: я живу не так, как хотел бы. Признаться, она меня ужасно пугает. Появилась какая-то неудовлетворенность, она мешает мне дышать, и я задыхаюсь по ночам. Что с этим делать ― я не знаю. Чтобы заглушить эти мысли, я часами бесцельно брожу по городу – как мне кажется, в поиске ответов. Надеюсь, что мне, как герою сартровских романов, придут в голову правильные решения в процессе прогулки. Да, я пробовал записывать за людьми то, что они говорят, пробовал также записывать за собой, но все это оказалось не тем, что нужно. Я интуитивно выбрал то, что мне ближе всего: бродить в одиночестве по городским улицам, заглядывать в подворотни, исследовать тайную и явную жизнь города. Коль я горожанин, обреченный проводить почти все свое время в камне, асфальте, стекле и бетоне, то мне необходимо это принять и понять. Я почти не смотрю на людей во время своих долгих прогулок, и они для меня стали словно придатками к городским зданиям, к архитектуре. Понятно, что полноценные прогулки я могу совершать только на выходных, но и по вечерам, выйдя с работы, я иду по темным переулкам и улицам и, задрав голову, смотрю на здания, пытаюсь проникнуть в их суть. Я почти не разбираюсь в архитектуре, и мне не важно, старое это здание или новое. Раньше я был любителем старых построек ― чем старее, тем лучше. Я даже мечтал переехать в центр. Сегодня я могу почти одинаково приходить в экстаз и от старого, и от нового. Даже в своем спальном московском районе я теперь нахожу много поэзии.

Вторая мысль, хотя это не мысль, а вопрос, и он тоже меня пугает: чем бы я хотел заняться в жизни? Я мог бы ответить: «Да, пожалуй, ничем, кроме созерцания». Но на созерцании много не заработаешь, если ты не фотограф или… Кстати, фотографом я так и не стал, хотя, наверное, у меня есть к этому способности. Но когда вижу этих хорошо одетых мальчиков и девочек, мнящих себя кем-то там, или не мнящих, а просто щелкающих своей дорогой аппаратурой, мне становится тоскливо. Для фотографа-хипстера я чувствую себя староватым. Умиляюсь, когда встречаю своих ровесников, сделавших характерные челки, одетых в узкие джинсы и носящих очки в роговой оправе. И ― старательно, но не забывая о прическе и позе, выбирающих очередной ракурс для фотографирования. Так вот, меня очень веселит их вид, серьезность и надменность этих зачастую бородатых лиц ― тоже, оказывается, характерная хипстерская черта. В Москве вообще все стало так ходульно, так неискренне; везде пафос, поза, желание что-то сказать без знания предмета. Впрочем, сейчас весь мир такой – живая версия Фейсбука, где люди оценивают друг друга, выставляют себя напоказ и ревниво следят за другими: не обогнали ли их они? И все меньше способны к простому, искреннему общению.

Еще одна очень важная для меня мысль: в один прекрасный день мне стали неинтересны почти все мои друзья и знакомые. Я вдруг почувствовал, что мне с ними скучно. Вот почему я всегда гуляю один. Таков мой экзистенциализм. Я знаю, он какой-то вялый, ни рыба ни мясо. Может, под стать мировым тенденциям, от которых не спрятаться? Сегодня все такое пресное и поверхностное. И я тоже все пытаюсь найти глубину, но нигде ее пока не нахожу. Кажется, еще лет пятьдесят назад Милан Кундера писал про невыносимую легкость бытия. Неужели ничего не изменилось, или изменилось так мало, что по большому счету ничего не изменилось?

Анна рассказывает, что случилось перед вылетом в Москву