«Ну и пусть будет так», – говорит Анна и хмуро шлепает босиком в ванную. Обычные водные процедуры, обычный завтрак, много кофе, много сигарет, много шоколада и, конечно же, интернет, сеть. И она, маленькая черная мушка, запутавшаяся в этой сети, в этой паутине, недаром ее называют web… Но где же паук, черт его побери? Ведь если есть сеть, паутина, web, и есть жертва, то должен быть и паук, что управляет этой паутиной. И тут Анна со смехом думает, что давно ответила на этот вопрос. Паук – это виртуальный мир, в сеть которого она попала. Но при чем тут виртуальный мир, когда она сама загоняет себя в тупик? Может быть, она с удовольствием играет двойную роль паука и его жертвы, хищника и мушки, попавшей в паутину?

Возможно, что это так, возможно, ей сладко быть жертвой, и не только ей. Но все-таки у нее больше связи с ролью мушки, что бы она ни придумывала насчет двойной роли, которую сама себе выбрала. Она, по правде говоря, не слишком в это верит. Она склоняется к тому, что у нее не было выбора, что она оказалась слишком слаба, чтобы противостоять напору виртуального соблазна. Сможет ли мушка вырваться? Пока не ясно. На сегодня она увязла в паутине, и с каждым днем запутывается в ней все больше, а паук все плетет и плетет нити, все выделяет слюну. Хорошие мысли для начала дня!

Анна обещает себе

Нет, нет, нет, никакого Facebook’a, «Ютюба» и прочей ерунды. И, самое главное, никакого порно. Я и в этот день не включу компьютер. Сегодня он тоже будет стоять без работы, клянусь! Уже месяц, даже больше, я не касалась его. Какой прорыв, какой успех! Но почему мне тогда так страшно?

М все еще перевозбужден

Что за мучительно долгий день мне предстоит? Изменит ли он меня навсегда или оставит прежним? Я хочу, чтобы этот день стал особенным в моей жизни.

В вагоне становится свободнее, я даже сажусь на сиденье. Бешено колотившееся сердце успокаивается. Прошел озноб и сменяющий его липкий жар. Вокруг меня по-прежнему хмурые, озабоченные утренние лица московской подземки. Я хочу им улыбнуться. Улыбаюсь. От этого они становятся еще более хмурыми. Они избегают смотреть на меня, они словно сговорились и смотрят в одну точку. Улыбка сползает с моего лица. Я тоже увидел, обрел эту точку и стал так же, как они, хмуро и сосредоточенно смотреть в нее. Теперь мы вместе, теперь мы едины, теперь я понимаю их. А всего-то и надо было с самого начала смотреть в эту проклятую точку где-то там, на горизонте, за пределами вагона, в темноте коридоров, по которым несется поезд. И все-таки я уверен, что мы смотрим в разные точки. Но представим почти невозможное, а именно: точка у нас одинаковая, и мы пялимся в нее без остановки, без всякого смысла, как животные, жующие свою жвачку. Что тогда? Неужели все изменится от этого? Нет, нет и нет. Потому что я знаю наверняка, что думаем мы совершенно о другом и совершенно по-другому. Но это не так уж важно, правда? Главное, что видимость соблюдена, мы похожи, мы выглядим одинаково: они хмуры и я хмур. И, кажется, мы смотрим в одну точку.

Анна хочет уехать на время из Москвы

«Теперь все будет по-другому», – проснувшись этим утром, говорю я себе. Мне вдруг захотелось удовольствий и сладкой жизни, как на каталогах в турагентстве. Решено: я пойду в одно из таких турагенств и буду искать тур на сказочный остров прямо из девичьих грез… Я попробую заказать себе райский отдых… На пляже, на морском песке, золотом и самом чистом. На прекрасном острове, как из фильма «Пляж», где мировой секс-символ Ди Каприо нашел идиллию, а потом… Ах, не надо про это. Вечно меня тянет на что-то темное, черное или хотя бы серое. А мне сейчас нужно белое и золотое. Я в конце концов девушка! Загранпаспорт уже готов, я сделала его срочно, переплатила, вот он лежит передо мной, темно-красный, мой первый заграничный паспорт. Срочная виза делается всего за три дня, но я пока не знаю, куда хочу ехать.

М ведет записи в блокноте

После короткой передышки напряжение возвращается. Меня уже не бьет дрожь, приносящая то холод и озноб, то жар и почти бред, но сердце по-прежнему бешено колотится. Как раз в этот момент в вагон заходит группа студентов. От них пахнет чем-то затхлым, словно это не молодые, полные жизни люди, а толпа старых зомби. Сыплются слова типа «прикольно», «отстой», «клево» и прочий словесный хлам. Меня передергивает. Неожиданно я выхватываю свой маленький потрепанный блокнот и начинаю фанатично записывать все, что они говорят, слово за словом. Студенты наконец понимают, что происходит, и замолкают. Я пишу в блокноте: «Ими овладевает неловкость, потому что они видят, что я записываю за ними». Я сижу с ручкой наготове, но они словно сговорились и онемели, ни одного слова не выходит из них за несколько долгих минут. «Наша остановка?», – наконец спрашивает кто-то из них сдавленным голосом. Я вздрагиваю и с жадностью записываю: «Парень спросил сдавленным голосом, их ли это остановка».