Читаем Понаехали! полностью

- Целые девки, - сказал Мишанька. – Ну… почти все… эта, которая Димитриева… с нею кондрашка приключилась.

- Так уж и кондрашка?

Отец усмехнулся.

- Я её не трогал! Она убивать шла, с этими которыми… но я не трогал! – Мишаньке даже обидно стало. Может, он прежде и баламутил изрядно, но вот чтобы девок, даже виноватых в чем, обижать, этакого за ним не видилось. – Просто… вдруг туточки все засияло, будто стены засветились. Она и упала… крючило долго. Я велел скрутить. Ну… на всякий случай.

- Молодец.

- Она вон до сих пор в беспамятстве, - Мишанька подбородок потер, с удовольствием осознавши, что тот колюч и эта колючесть, некогда безмерно злившая, ныне едва ли не в восторг приводит. – Только пузыри пускает… а девки отошли. С большего.

Батюшка голову склонил.

И подал руку, позволяя помочь с коня слезти.

Громыхала гроза. Пока еще где-то там, на берегу, но того и гляди донесется, долетит и до царева терема.

- Еще их убивать приходили…

- Кто?

- Да так… людишки престранные. Я их того… - Мишанька кулак почесал. – Зашиб маленько…

- Не всех?

- Неа, целитель тутошний… который тамошний… ну, нездешний…

Отец вздохнул преукоризненно.

- Да это у меня от радости! Короче, целитель, который Дурбин, царицею присланный, сказал, что жить будут, никуда-то не денутся. Мне, правда, мыслится, что им это не в радость, но пусть уж князь поспрошает…

- Поспрошает, - согласился отец и вдруг обнял.

Взял и обнял.

Так, что ажно кости затрещали. И остатки сарафану, который и без того утратил всякую пригожесть, съехали, оставивши Мишаньку в виде совершенно недопустимом. Только… почему-то плевать было на вид этакий. И… вообще.

- Там… - голос вдруг сел. - Медведева люди… которые убивать приходили… они, стало быть?

- И они тоже, - раздалось сзади. – Что ж, вижу, с сыном помирился?

Государь, освобожденный от доспеху, гляделся усталым, но был жив и цел, и это радовало, ибо, конечно, наследники у него имеются, но… молоды еще.

Мишанька головой тряхнул. Мысли какие-то… не те. Взрослые, что ли? Думские. А ему в думу рано, он только жить, почитай, начал!

- Идемте, - велел государь, и мысли не возникло, чтоб протестовать.

Пошли.

В коридору знакомую, которая светиться перестала, а после и дальше, то ли тайною тропою, то ли просто в стародавние времена все коридоры строили узкими да неудобными. Вышли-то и вовсе, не то в палаты, не то в лес. Мишанька прямо и застыл, глядя на этакое диво: выходили из пола белокаменного дерева, вот прямо продолжением пола этого, только дальше уж мраморные стволы живыми становились, а ветви растопыренные, упираясь в потолок, поднимали его высоко-высоко, а там вовсе заслоняли густою живою листвой.

- Это… - батюшка тоже удивился, вон, голову задрал, силясь понять, так ли оно все, как видится.

- Ведьма, - сказал государь, рукой махнувши. – Учинила уж… будет диво, только надобно еще стены порасширить…

Куда уж шире-то?

Зала вона, вовсе необъятною казалась. А главное, что, прислушайся, и будто птички щебечут, ветерок весенний… и вправду диво-дивное, о котором не в каждой сказке скажут.

- Медведевых под стражу всех, - государь опустился то ли на корчагу какую, то ли на скамью мраморную, которой корчага прикинулась, а может, и на то, и на другое разом. – И Димитриевых, коль живы остались… старшую особенно. Тех, кто им пособлял, тоже…

- Стало быть, они?

- Кабы они одни… тут и Куницыны замарались, пусть ныне и божаться, что не желали дурного, да… Вышнята вон голову сложил, сказывают. Многое сказывают…

- Князь твой…

- Мой князь, мой… тяжко ему тоже. Она всех-то заморочила, проклятая царевна… только и она всего не ведала. А может, ведала, но не верила… было у моего прадеда две жены. Одна – дочь царя водяного, другая – боярская, которую он не любил, но и не обижал. Сердцу не прикажешь, а… политическая надобность – мерзкая вещь. Садитесь.

- Мишанька…

- Пускай… тут уж тайны нет, многие заговорят, так пусть лучше говорят правду. От старшей жены сын родился, и вторая порадовала, сразу двумя и дочкой-красавицей. Да… сперва-то думал мой предок, что земли разделит меж наследниками честно, а после понял, что не усидят они, примутся друг с дружкою воевать за стол да за богатства. И то… в одном-то царстве жить сподручнее, и нехорошо это, когда земли собранные распадаются. Тогда-то и решил оставить царство старшему сыну, а младших, чтоб не обидеть, посадил столоваться по городам крепким. Решил, что довольно с них будет…

Тихо.

Листочки звенят. А птички… откуда в царевых палатах птицам взяться-то?

- И сперва-то было так, как должно, только показалось обидным братьям, что нелюдь да венец примерит. Может, матушка их, которая еще жива была, нашептала, может, князья-родичи… но посоветовали старшего изжить, чтоб уж самим царствовать.

Вздохнул батюшка, на Мишаньку покосился и губы поджал. Оно-то… верно, выглядит Мишанька в исподней бабской рубахе, которую ободрал, ибо мешала крепко, престранно. Ноги голые торчат, плечо в ворот высовывется, и вовсе на люди в виде этаком срамно казаться. А он перед царем.

Только тот будто и не замечает.