Читаем Понаехали! полностью

…и надобно будет ей новую яблоньку поднести, чтобы обыкновенная, без магии всякое, но сладкая… да самому выбрать, а то повелишь, мигом всего натащат, поди-ка, узнай, что из того добра годное, а что так? Нет, только самому…

- Там смута, - Елисей нисколько не смутился. – Но как-то… унялось. Ты знал, что Тамановы нашей крови?

- Наполовину, - вздохнул государь, глядя, как клубятся тучи.

Но теперь, глядишь, и мажья стена волну удержит, а ветер, коль пошалит, то не сильно. Надо будет магиков, которые еще на ногах стоять способные – ишь, слабосильные пошли – в город отправить, особенно огненного ряду. А то ведь как? Кажный раз, ежели буря, то следом и пожар.

И тех, что ветер заговорить умеет, тоже в город.

А то ж и в сорванных крышах да домах рухнувших радости немного. Еще повелеть, чтобы завтрева люд вышел улочки чистить.

И берег.

На берег погнать тех, кто сидит в ямах долговых да за малые преступления, пусть собирают кости хазарские, искупая вину.

Именно так.

- Но…

- Стало быть, они?

- Она… женщина… я не знаю, как её звали. Но теперь она ушла.

- Добре, - государь кивнул и прищурился. – Что ж, коль пришел, так становись. Надо озеро порядковать. Я давно уж хотел линию берега поправить, а то уж больно мелкий он, кораблям тут становится неудобно.

Царевич молча кивнул.

Встал рядом.

Молнии шибали одна за другой… рядом, прорвавшись сквозь темноту и ветер, возник Гурцеев в мятом доспехе. От боярина крепко пахло кровью и дымом, впрочем, не от одного его. Ничего, гроза все да смоет.

- Людей уводи, - велел государь, руки разминая. И сила, та самая, что дремала в нем, заговоренная, спеленутая крепко человеческою волей, все же прорвалась гудением. – В город… там… чтоб порядок был. Магиков забери.

- Государь…

- Иди, - Луциан Третий махнул рукой, и боярин отступил. Вот и верно. Нечего время на споры терять. Озеро, разлившееся некогда волей водяной девы, давно уж обжилось в местах этих. И питалось оно ключами да реками, и вынужденное покинуть места, ныне желало воротиться.

- Воду не спеши удерживать. Поговори с нею, - только и сумел сказать Луциан до того, как вновь загрохотал ветер. И в переливах молний все-то было видно.

Что берег.

Что людей, с этого берега отступавших, пожалуй, чересчур уж медленно.

Что ведьм, позабывшихся в танце своем. Ишь, кружат, окаянные… силу свивают, мир выправляют, позволяя избавиться от мертвое волшбы. Хорошо. Глядишь, и пакости всякое в городе меньше станет. Видел он и озеро, что пока не спешило, стояло, словно раздумывая, и коня диковинного, пляшущего на водяной глади… все-то видел.

И когда жеребец этот соскочил с волны, топнул копытом по иссушенному огнем дну, сказал:

- Идет…

А следом зарокотал, загудел целый табун. Выплеснул из кипящих вод серебряные гривы, морды оскаленные. И полетели они, спеша смять, затоптать, смешать с грязью тех, кто думал, будто в силах их удержать гнев воды.

Может, и не в силах…

Луциан почувствовал на себе взгляд и обернулся. На большом камне, окруженная волчьей стаей, стояла девочка, которая на воду глядела спокойно и с любопытством даже. Стояла да гладила страшенного вида животинку…

Луциану она улыбнулась.

Кивнула.

А потом спрыгнула с камня да на волчью спину. И верно. Не место тут детям. Впрочем, как и волкам…

Царевич Елисей воду услышал.

Сперва гневную песню её. Грохот волн. И водопадов, что сами сотворяли себя, когда волна устремлялась выше и выше, чтобы с самое высоты рухнуть, разбиться о дно озера. И грязь летела от удара. Но вот песня сменилась иной.

Обиженной.

В ней многое говорилось о том, что было прежде.

…об обещаниях неисполненных.

…о девице, которая жила когда-то, а где, уж и не упомнить. О роднике, к которому она вышла в запретный день и повстречала юношу.

О любви.

И дитяти, родившемся от той любви… нелюдь тоже умеет любить. И заботиться. Он не был царем, не в том понимании, которое вкладывали в это слово люди. Скорее уж он обретался в местах здешних, сам от воды рожденный, имеющий силу над нею.

И силу эту передал дочери.

А та… та тоже полюбила, да вовсе не того, кого должно. Но что он мог сделать?

…Елисей слышал.

И гнев. И боль. И… страх, который позволил нарушить естественный ход вещей и сотворить озеро. Обещание… много всего. Пожалуй, понимал он едва ли малую часть услышанного, но и того довольно.

…кровь от крови.

…сила от силы.

…волна поднялась над ним, грозя раздавить, но опала, окутала сыростью да влагой, обняла бережно и подняла. А после опустила на водяную гладь.

- Спасибо, - сказал Елисей, глядя… на прапрапрадеда? Он по-прежнему был молод, тот, кто хранил здешние воды. – Спасибо…

А ему не ответили.

Усмехнулись.

Поклонились. И отступили, оставив на песке черту, через которую волнам переступать было заповедано. Он ведь, несмотря на прошедшие годы, помнил свое обещание: не вредить детям её.

Своим.

Кто-то ткнулся в плечо, и Елисей, обернувшись, увидал донельзя хитрую морду коня. Такого вот… острозубого, попытавшегося в руку вцепиться, стоило эту руку протянуть.