– Ахахах! – подпрыгнула на месте карлица, едва не хлопая в ладоши. – У меня есть! Есть на что меняться! Да-да-да! – быстро протопала она к только сейчас замеченному мной проёму в стене и, откинув полог, исчезла минуты на две, после чего вернулась с кипой горностаевых и собольих шкурок. – Вот! – сложила она пушное богатство на пол, не отрывая взгляда от вожделенного мешочка. – Давай меняться!

– Не так быстро, – осадил бойкую менялу Ткач. – Я же сказал, нам нужны жратва и кров, на первое время. Нас в твою глушь, между прочим, не ветром занесло. На своих двоих по сугробам хуярили. Пожрать дай и отдохнуть с дороги, а там уж и о делах поговорим.

Карлица с подозрением крякнула и после недолгих раздумий кивнула.

– Ладно. Но соль вперёд, – протянула она раскрытую ладонь, которую я по недоразумению хотел пожать, но старушенция отдёрнула пятерню и настойчиво потрясла узловатым пальцем в сторону мешочка: – Соль!

– Как скажешь, – отсыпал я щепотку.

Карлица, получив желаемое, лихо ускакала из комнаты и вернулась через минуту, облизывая ладонь.

Честное слово, я слышал, как её язык скребёт по мозолям, едва не сдирая их.

– Вам этот, – указала карлица на один из чугунков. – Плошки здесь, спать там, – сдёрнула она со стены линялую волчью шкуру и открыла дверь.

– В кладовке, что ли? – возмутился Ткач.

– Плохо? Улица там, – уверенно парировала старушенция. – И я вас запру.

– Стоп-стоп, – вмешался я в беседу. – Так мы не договаривались.

– Жратва и кров, – резонно напомнила карлица. – Вы их получите. Я живу одна, в лесу, и я – не дура. – Из-под тряпья показалась пара воронёных стволов. – Живо взяли и пошли!

Ткач одарил меня многозначительным взглядом.

– Ладно, – примирительно развёл я руками, ища полотенце, чтобы ухватить горячий чугунок. – Будь по-твоему. Но учти, что цена на соль только что поднялась вдвое.

Воинственная бабуся крякнула, однако слабины не дала.

– Не ожидал от тебя, старая, такого свинства, – посетовал Ткач, снимая с полки посуду.

– Иди-иди, молодой.

– Ты ж понимаешь, что этот твой засов улетит с первого выстрела? – поинтересовался Алексей, когда задвижка на двери клацнула, ложась в пазы.

– Выстрел разбудит, я выстрелю, – донеслось снаружи.

– Да у тебя небось и порох-то отсырел давно, и капсули сгнили.

– Сунься – узнаешь.

– Чёртова карга, – сдался Ткач.

Глава 21

В кладовке было темно и зябко в сравнении с протопленной избой, но всё же куда лучше, чем на улице. Я нашарил в подсумке зажигалку и запалил лучину, торчащую в прибитом к стене светце. Огонёк, отразившись от воды в широкой миске, что стояла на полке ниже, заплясал по стенам и потолку. Кладовка, четыре на два метра, была заставлена корзинами сушёных грибов, лука, любимого Ткачом чеснока и орехов. Всё это гастрономическое великолепие наполняло воздух густым щекочущим ноздри ароматом, отчего и так зверский аппетит сделался нестерпимым.

Перетащив несколько корзин в дальний конец кладовки, мы освободили две скамьи и приступили к трапезе.

В выделенном нам от хозяйских щедрот чугунке оказалось тушёное мясо с картошкой. Судя по костям – заячье.

Сожрав свою порцию, Ткач довольно рыгнул и отхлебнул из фляги.

– Будешь? – крякнув, протянул он мне пойло, от паров которого в моём носу тут же погибла половина рецепторов.

– Из тех канистр?

– Этиловый. Семьдесят градусов.

– Плесни чуток, – подставил я кружку. – Всё, хорош.

– Ну, за крышу над головой, – предложил Алексей тост.

– И за плечи под головой, – ударил я кружкой о подставленную флягу. – Ух! Дьявол… Ты себе так язву наживёшь.

– Ага. Успеть бы. Слышь, старая! – двинул Ткач носком ботинка в запертую дверь. – Не спишь ещё?

– Чего надо? – донеслось снаружи.

– Тебя звать-то как?

– Это зачем? – ответила хозяйка вопросом после долгого молчания.

– Да поболтать с тобой хотел. Вредно на полный желудок спать ложиться.

– Не помню.

– Как так?

– Давно не звал никто. Давно не говорила.

– Сколько ж тебе лет, что и имени своего не помнишь?

– Живу пока. Значит, не слишком много.

– Хе, до маразма не дожила – и то дело, – усмехнулся Ткач. – Ну а как ты оказалась тут, в тайге одна?

– Как погнали отца с матерью из города, так и оказалась.

– Из какого города?

– Не помню.

– А погнали-то за что?

– За меня. Другая была, не как все остальные. Люди не любят других. Хотят, чтобы все одинаковые. Чтобы все красивые.

– Жертва ксенофобии, – вынес я экспертную оценку. – А что забрались так далеко? Здесь и городов-то поблизости нет.

– Отец охотник был. Месяцами тут пропадал. Хорошее место, богатое на дичь. Сюда и перевёз нас. Подальше от одинаковых.

– Хм… Насколько я успел заметить, в здешних городах отбросы… прости, мутанты, ну, другие, ты понимаешь, селятся на окраинах, а не забираются в самую жопу.

– На окраине и жили. Выгнали с окраины.

– Ого. И за какие же заслуги?

– Раздавила голову одной одинаковой, красивой. Смеялась надо мной.

– Бабские тёрки, – прокомментировал Ткач со знанием дела. – Только там обычно за патлы таскают, на худой конец – рожу расцарапают. А про раздавленную голову первый раз слышу. Чем раздавила-то?

– Руками, – буднично ответила хозяйка. – Словно орех. Не рассчитала.