Читаем Полночная чума полностью

— Что вы себе позволяете? — возмутился Кирн.

Волленштейн не ответил, лишь посмотрел на часы. Четверть третьего утра. Значит, воскресенье уже наступило. Высадка, если верить Кирну, запланирована на понедельник. Причем в этом месте. Что в свою очередь означает, что англичане и американцы сели на корабли. По крайней мере покинули прибрежные гарнизоны и, возможно даже, уже поднялись на борт и плывут под прикрытием стали к французскому берегу. Скоро начнет светать, так что времени на то, чтобы под покровом темноты подготовить к вылету «мессершмитты» и «юнкерсы», у него нет. Англичане разнесут самолеты на обломки еще на подлете к их берегам. Организовать налет сегодня у него не получится.

Ничего, завтра он даст им отпор здесь, на французском песке.

— Немедленно отпустите меня! — возмущенно потребовал Кирн, делая вид, что хозяин ситуации — он.

Волленштейн задумался. Полицейский представлял собой ту же проблему, что и Адлер. С Адлером он решил ее, отправив жирного мерзавца с бесполезным поручением на ферму Тардиффа, якобы в поисках возможных зацепок, лишь бы только не подпускать его к телефону. Если же полицейский поднимет тревогу по поводу высадки англичан, это известие долетит до Берлина со скоростью работающего телетайпа. Гиммлер того и гляди сорвется, либо ему поможет это сделать Каммлер. Тогда рейхсфюрер потребует, чтобы он бросил ферму еще до того, как у берегов Франции появятся вражеские десантные катера. Немедленно, скажет он наверняка. И тогда он, Волленштейн, потеряет все, чему посвятил несколько лет упорных поисков. Свое детище.

— У меня есть все для того, чтобы остановить высадку собственными силами, — заявил он Кирну. Тот даже глазом не моргнул. Идиот.

Полицейский шагнул к нему и, размахнувшись кулачищем, попытался сбить с ног всей своей массой. Однако верные эсэсовцы тоже не зевали. Один проворно отскочил в сторону и ловко ткнул полицейского автоматом в живот. Тот медленно осел и упал на колени.

Волленштейн встал над ним во весь рост.

— Я же сказал вам, что припомню.

Хватая ртом воздух, полицейский откатился на спину. Глаз он так и не открыл.

«Может, его тут же и пристрелить?» — подумал Волленштейн. Вытащить на дождь и всадить в него пулю. Впрочем, Ниммих вряд ли захочет мараться. Да и эсэсовцы могут отказаться выполнить такой приказ. Одно дело стрелять в евреев, и совсем другое — в сотрудника крипо. Это попахивало убийством. Волленштейн пожалел, что рядом с ним нет Пфаффа. Вот кто всегда безоговорочно делал все, что ему велено.

И Волленштейн приказал эсэсовцам оттащить полицейского в переднюю часть церкви.

Англичанин даже не сдвинулся с места. Он был старше, лет тридцати с небольшим. И на вид никакой не диверсант. С другой стороны, подумал Волленштейн, разве он сам видел хотя бы одного диверсанта? Кто знает, как они выглядят.

— Я хочу закурить, — сказал англичанин, почему-то с американским акцентом. Взгляд его голубых глаз оставался тверд и решителен.

Волленштейн кивнул Ниммиху, и тот, вытащив сигарету из красно-белой картонки, протянул ее американцу и щелкнул дешевой хромированной зажигалкой. И хотя в церкви не было никакого сквозняка, тот загородил пламя ладонями и, прежде чем поднять глаза, глубоко затянулся.

— Так, значит, Pasteurella pestis, — это ваших рук дело, — сказал американец, выдыхая дым.

В некотором смысле они были здесь одни, он и Волленштейн. И хотя вокруг стоял гул голосов, этот гул был лишь неясным фоном, а сама церковь превратилась в размытый акварельный рисунок. Резкие очертания и цвет имела лишь фигура Волленштейна.

Волленштейн не спешил с ответом на его вопрос. Герр доктор молчал, и Бринку было слышно, как стучит по окнам дождь. Он ждал.

— Да, — наконец произнес Волленштейн, четко и, как ни странно, по-английски. — Чума — моих рук дело. И что вы на это скажете?

— Скажу, что у вас хороший английский.

— Спасибо Милуоки.

— То есть?

— Я родился в Милуоки. Вы — американец и должны знать, где это находится. Наша семья жила там до 1924 года, когда мой отец заболел инфлюэнцей, — пояснил Волленштейн. — После этого мы вернулись в рейх. Моя мать, мои сестры и я.

— Так вы американец!

Волленштейн покачал головой.

— Нет и еще раз нет! — и он пристально посмотрел на Бринка. — А кто вы такой?

— Я тот, кто посадил больных на карантин в алтаре, — ответил Бринк и указал сигаретой на группу людей под распятием. — Я врач. Мне не нужно объяснять, что такое Pasteurella pestis.

От Бринка не скрылось, что Волленштейн заинтересовался.

— Врач? Неужели? И где вы с ней сталкивались?

— В Дакаре, — ответил Бринк и вновь поднес сигарету к губам. Странно, рука даже не думала дрожать, а вот в животе сохранялось неприятное ощущение. — И в Англии, — добавил он. — У ваших евреев.

Волленштейн тотчас изменился в лице. И Бринк понял: так вот кто, значит, делал евреям уколы!

— Я не садист, — произнес Волленштейн и тотчас поспешил добавить в свое оправдание. — Они не должны были умереть так, как умерли.

Он посмотрел на часы.

— То есть у вас имеется лекарство. Я правильно понял? — спросил Бринк. Времени у него было в обрез.