Читаем Полюс Лорда полностью

Я сжимал челюсти, закрывал глаза, чтобы представить себе, что она делает сейчас, насколько отложилось происшедшее у нее на лице, на ее поведении. Чего бы я не дал, чтобы взглянуть на нее или хотя бы услышать ее голос! Ведь эти полчаса могут решить все!

Я оглянулся по сторонам и, заметив телефонную будку, направился туда.

Через минуту я набирал служебный номер Дорис. Один звонок, другой, и вот в трубке голос… Айрин! Я что-то спрашиваю, а она, не узнав меня, отвечает:

– Дорис нет, она ушла раньше. Что-нибудь передать? Нет? Тогда позвоните в понедельник!

Даже не поблагодарив, я повесил трубку. Ушла!… Значит, и ей не далось даром! Значит, серьезно, не шутила – придет! Дикая радость охватила меня, и я бегом помчался дальше.

***

Она приехала около девяти. Последние два часа я не находил себе места; под конец меня стали одолевать сомнения. Всего за минуту до ее прихода я не отрывал глаз от телефона, со страхом ожидая звонка. Чтобы предупредить такую развязку, я подумал было сам позвонить к ней на дом и просить, умолять ее не менять решения.

Открыв дверь и увидев ее, я только и мог выговорить:

– Здравствуйте… Заходите!

Она медленно переступила порог.

– Здравствуйте, Алекс! – Дорис сделала несколько шагов и остановилась. – Вот как вы живете!… – Осматриваясь кругом, она сняла плащ и, не глядя, протянула мне. – У вас здесь очень мило, даже не верится, что это квартира холостяка. Я представляла себе вас совсем иначе!

Я постепенно приходил в себя.

– Как же вы… представляли?… – отвечал я вопросом, тоже не глядя на нее, с трепетом ощущая на руке живое тепло, исходящее от ее плаща.

– Не знаю. Мне казалось, что у вас проще, без дивана и мягких кресел, и еще много-много книг, всюду полки с книгами. – Дорис вполуоборот взглянула на меня и улыбнулась. Это продолжалось мгновение, но и его оказалось достаточно, чтобы подметить, как ее ресницы дрогнули и опустились, так и не успев спрятать необычный блеск глаз.

– Дорис!… – прошептал я и еле коснулся ее руки.

Она мягко уклонилась и, пройдя к дивану, уселась.

– Дайте мне чего-нибудь.выпить! – попросила она.

Я приготовил напитки и, поставив на столик, устроился в кресле напротив. Тогда Дорис сказала полушутя:

– Если я опьянею, вы меня не осудите?

– Нет, не осужу, что бы вы ни сделали!

Она медленно поднесла стакан к губам; я сделал то же. По мере того как она запрокидывала голову, глаза ее поднимались выше, пока не остановились на моих. Она перестала пить и, не отрываясь от стакана, в упор смотрела на меня.

Я не выдержал, бросился к ней и, задыхаясь, стал целовать ее руки, плечи, шею… Она повернулась, когда я хотел поцеловать ее возле уха; наши губы встретились. На момент я услышал ее стон, сдавленный, почти страдальческий, вырвавшийся из глубины неизрасходованной страсти.

Через минуту Дорис оторвалась.

– Налей мне еще! – попросила она.

Я принес ей полный стакан. Она отпила половину, поднялась и прошла к книжной полке. Здесь она долго стояла, будто рассматривая книги, затем оглянулась по сторонам и молча направилась в спальню…

Я ждал минуту, две, пять, потом встал и подошел к двери.

– Дорис! – позвал я и затем громче: – Дорис!

Ответа не последовало. Я приоткрыл дверь. Она лежала под простыней, на спине. Платье, пряча белье, свисало со спинки кресла.

***

Не помню, кто это сказал, – наверное, какой-нибудь злосчастный поэт, – что счастье познается лишь в мечтаниях. Я тоже так думал, всегда думал, вплоть до этой блаженной ночи. В мечтах становился ангелом, поднимаясь ввысь навстречу мягким лучам, проливавшимся с розового неба; или мчался на коне, грозный и бесстрашный, чтобы на краю гибели познать радость победы; в мечтах же ласкал самых красивых женщин, каких может создать воображение: диких и жестоких в своей испепеляющей страсти, или нежных и задумчивых, к которым я припадал, как припадает к материнской груди младенец.

Мне снились и сны – в дни юношества, – прекрасные волшебные сны, от которых я просыпался в сладком дурмане. Помню, не раз мне приходило на мысль: зачем я не умер? Жить дальше отравленным такими воспоминаниями представлялось неодолимой мукой. В сумерках хмурого утра на меня смотрели, призывно и насмешливо, теперь недоступные в своей красоте виновницы моих ночных удач. Одни смеялись над моим бессилием, в глазах у других я читал укор, быть может, сожаление.

Но все это были призраки, всегда недосказанные и пугливые, ускользавшие в последний момент…

Теперь было другое…

Только поздно ночью Дорис, обессилев, прошептала:

– Довольно, Алекс… – и, взяв в руки мою голову, долго смотрела на меня с нежностью. Потом уснула. Боясь потревожить ее покой, я так и оставался лежать лицом на ее груди, вдыхая аромат ее тела и любуясь ее чертами. Мягкий свет ночника скрадывал следы переутомления на лице спящей. Как прекрасна она была! Губы, большие и влажные, были полураскрыты и напоминали о поцелуях.

Дольше смотреть на нее я не мог, я опять почувствовал нарастающее волнение. Я осторожно высвободился из ее объятий, поднялся и, накинув халат, вышел в гостиную.

К десяти часам, после завтрака, Дорис стала собираться.