Читаем Полет лебедя полностью

Ханс Кристиан боком привалился к стене, его спина опиралась о лестницу. Он громко разрыдался. Раздались шаги, спускающиеся вниз, а затем на плечо мальчика легла рука.

— Не пристало плакать такому большому мальчику, — строго произнес герр Коллин. — Успокойтесь и расскажите, откуда взялись все эти афиши?

Ханс повернулся. Его глаза покраснели, а большой нос являл собой жалостное зрелище. Он вытер слезы рукавом и сглотнул.

— Они выпали из моего пиджака, герр Коллин. Он мне слишком велик, и я думал, что буду выглядеть лучше, если чем-то заполню пустое пространство. Вот смотрите.

Он начал собирать афиши и засовывать их обратно.

— Разве так не лучше? — спросил он, когда пиджак был вновь застегнут до подбородка.

Герр Коллин кивнул.

— Да, так намного лучше.

— Знаете, герр Коллин, а я ведь пришел увидеть вас. Я как раз поднимался по лестнице, когда встретил Брандта. У меня есть пьеса, которую я мог бы прочитать вам.

На лице Коллина возникло выражение удивления.

— Вы случайно не Ханс Кристиан Андерсен?

— Да, герр. Вы уже обо мне слышали?

Коллин кивнул со вздохом. Он так надеялся, что Ханс Кристиан Андерсен не нарушит порог его владений. После случая с пьесой «Разбойники из Виссенберга» директор чувствовал себя неловко. Ну что же, по крайней мере, он испытывал некоторое удовлетворение в том, что дело всплыло вновь. К тому же положение парня вызывало жалость. Возможно, он сможет что-нибудь сделать для него.

Герр Коллин повернулся и стал подниматься по лестнице, подав знак Хансу Кристиану следовать за ним. Сердце мальчика билось, как птица в клетке. Наконец-то он привлек внимание самого великого человека в Копенгагене, конечно, после короля! Он смотрел на ноги в длинных брюках перед собой, на фалды пиджака, на большие плечи. Все в герре Коллине излучало энергию. Даже его короткие седые волосы отказывались лежать спокойно. Они были разбросаны по всей голове маленькими кудряшками. Его белоснежный воротник доходил до самых ушей и был перехвачен вокруг черной атласной ленточкой. Коллин провел Ханса Кристиана в маленький офис, где когда-то правил директор Хольстейн, и гостеприимно усадил в кресло для посетителей. Затем он опустился в свое собственное кресло на противоположной стороне стола.

Пришло время начать интервью. Герр Коллин положил руки на стол. У него были густые седые брови и длинный нос, а тонкие губы образовывали прямую линию. Это было лицо, способное, при необходимости, вызывать ужас, но как только уголков рта касалась улыбка, в глазах загорался радостный огонек и все лицо преображалось ясным светом. Он ласково посмотрел на своего странного посетителя.

— Что вы принесли мне прочитать? Пьесу?

— Да, герр. Я хотел бы прочитать ее сам.

Ханс Кристиан заерзал, словно гигантский червяк, пытаясь изъять из кармана рукопись.

Герр Коллин покачал головой.

— Боюсь, что наше расписание на этот сезон уже заполнено.

Ханс Кристиан все еще никак не мог извлечь из кармана рукопись.

— Но вы должны хотя бы посмотреть на это, герр Коллин! Это самая лучшая пьеса из всех мною когда-либо написанных. Она называется «Альфсоль».

— Я читал другую вашу пьесу о грабителях, — мягко сказал Ионас Коллин.

— Да, но эта намного лучше! — с этими словами он наконец-то вытащил из кармана свое драгоценное творение.

— Вряд ли, — произнес директор и сразу же продолжил, не дав мальчику вставить ни слова: — Мне очень жаль говорить это вам, Ханс Кристиан, но у вас нет абсолютно никаких знаний в области грамматики. А без этого ни один автор не может рассчитывать на успех. Это основа его мастерства.

Губы Ханса начали дрожать.

— Но, герр Коллин, я так много работал над этой пьесой! У меня ушло на нее почти три недели! Я уверен, она должна быть хорошей!

Герр Коллин взял в руку нож для резки бумаги, который венчала головка гоблина, и, глядя на нее, произнес:

— Три недели?! А знаете ли вы, что более взрослые люди писали годами, а одной-единственной пьесе они отдавали месяцы. И даже при этом многие из них ничего не добились. Их пьесы не были приняты.

— А может такое случиться, что моя пьеса будет принята через несколько лет? — настаивал Ханс.

— Возможно, — ответил герр Коллин, продолжая глядеть на гоблина. Он не мог себя заставить поднять глаза и встретиться с отчаявшимся взглядом мальчика.

Ханс спрыгнул со своего стула и развернул рукопись перед лицом Коллина.

— Но этого не может быть! Вы должны это взять! Как я буду жить дальше, если вы не возьмете мою пьесу! У меня совсем нет денег, и я не знаю, где их взять. Меня выгнали из танцевальной и музыкальной школ. Теперь я знаю, что никогда не стану актером. Но я могу писать, герр Коллин, могу. Если бы вы мне только дали шанс!

Гоблин в руке директора совершил серию пируэтов.

— А как вы сейчас живете?

— Я снимаю небольшую комнатку недалеко отсюда. В ней нет окон, но зато есть большая щель в стене, через которую проходит свет. Крыша такая низкая, что я не могу выпрямиться в полный рост, но когда я лежу в кровати, то мне очень удобно.

— А еда?