Читаем Полет лебедя полностью

Ханс Кристиан не был бы обескуражен сильнее, если бы служанка ударила его кочергой. Механически он надел свои ботинки, забыв заткнуть в них штанины: не важно, видны ли они теперь или нет. Никого, казалось, не интересовало, как он выглядит. Ханс натянул свою шляпу и с опущенной головой побрел вниз по улице, по которой лишь полчаса назад поднимался полный надежд и с радостью в сердце.

Он медленно брел по городу, не замечая ни домов, ни деревьев, вид которых еще недавно доставлял ему огромное удовольствие. Внезапно Ханс Кристиан обнаружил, что вновь оказался на площади рядом с Королевским театром. При взгляде на него надежда вновь расправила свои белые крылья. Он попросит директора театра взять его в труппу!

Башмаки скрипели, придавая ему воодушевления, когда Ханс шел к дверям. Он уже понял одну верную мысль, что все трудности надо встречать лицом. Ханс Кристиан дернул за ручку, дверь открылась, и облако спертого воздуха вырвалось ему навстречу. Длинная узкая лестница уводила в темноту. Возможно, что именно там он найдет директора. Мальчик закрыл за собой дверь и начал подниматься по лестнице.

На самом верху находилась маленькая комната, в которой сидел директор Хольстейн. Это была комната, которая позже станет для Ханса местом столь знакомым, что он будет ориентироваться в ней с закрытыми глазами. Однако сейчас его взгляд был прикован к мужчине, от которого, как ему казалось, зависело его будущее.

Он сглотнул, повертел свою шляпу и снова сглотнул.

«Бог мой. Какой худой мальчик! — подумал директор, наблюдая за тем, как кадык на тощей шее Ханса прыгает вверх и вниз. — Надо будет проследить за тем, чтобы на дверь внизу повесили щеколду». Его не должны волновать подобные посетители. С него достаточно и того, что он подает нищим на улице. Не хватало, чтобы они еще и сюда приходили.

— Пожалуйста, герр директор, я хотел бы стать актером вашего театра, — заявил странный мальчик совершенно безапелляционно.

Хольстейн зевнул.

— У меня есть талант, уверяю вас. Хотите, я продемонстрирую вам что-нибудь?

— Спасибо, но у меня достаточно актеров. Всего хорошего.

С этими словами директор опустил свое перо в чернильницу и начал писать.

— Но, герр директор, вы даже не знаете, что я могу! — запротестовал Ханс.

Если бы директор оказался более наблюдательным человеком, он бы заметил отчаяние в глазах мальчика. Но Хольстейну было на это наплевать.

— Ты слишком худой для театра, — заметил он, не поднимая голову от разложенных перед ним бумаг.

Ханс Кристиан придвинулся к столу, твердо намереваясь все же привлечь внимание директора.

— Герр директор, если вы только дадите мне роль и положите сносное жалованье, я покажу вам, каким толстым я могу стать!

Губы Хольстейна превратились в тонкую линию. Он с раздражением оторвался от письма и поднял глаза. По этому взгляду мальчик понял, что его аудиенция закончена. С опущенной головой он направился к дверям и вниз по лестнице. Два раза он споткнулся и чуть было не упал. Не потому, что было темно. Дверь была открыта, и в проход проникал солнечный свет. А потому, что он больше не мог сдерживать своих слез.

VI

«Стойкий оловянный солдатик»

Снаружи светило солнце и шумела толпа, но глаза и уши Ханса Кристиана равнодушно взирали на все великолепие большого города. Он слышал лишь скрип камушков под ногами и видел только, как они разлетались в стороны. Никогда раньше он не был в таком отчаянии. Он был просто убит. С огромной шляпой, постоянно сползавшей на его нос, мальчик брел по многолюдным улицам обратно к каналу. Та же самая вода омывала берега небольшого острова Фюн, что казалось ему связующей нитью между Копенгагеном и домом. Он присел на берегу на землю и свесил ноги над водой.

Теперь ему придется вернуться в Оденсе. Большой город не проявил к нему доброты. Столица отвергла его.

Если он отправится немедленно, то у него хватит денег на обратную дорогу. Но как он сможет заставить себя столкнуться с издевательскими насмешками, которыми его обязательно встретят односельчане? Какой ему сделать выбор: умереть от голода в Копенгагене или подвергнуться унижению в Оденсе, что для него было еще хуже, чем голодная смерть.