Читаем Похороны куклы полностью

– Бог с ним, не заставляй себя. Может быть, тебе захочется написать свою фамилию и адрес, потому что, когда тебя нашли прошлой ночью, ты бродила просто так и, кажется, не знала ничего.

Я думаю, умно ли будет это сделать. Думаю, как за мной придет полиция и арестует меня. Без всякого предупреждения по моим щекам катятся горячие слезы. Я пытаюсь выговорить имя Тома, но кажется, что у меня в горле переключают передачи, и только. В конце концов я пишу на листке, который мне дали, свое имя и адрес Барбары. Я слишком устала, чтобы думать, что еще сделать. Откинувшись на кровать, я проваливаюсь в глубокий сон.

Барбара не появляется, но появляется кое-что другое. Она присылает с таксистом аккуратно уложенную сумку и записку: «Похоже, мы поменялись местами. Что ты делаешь? Неважно. Я дома, поправляюсь. Приеду, как только смогу, но Мик меня не повезет, потому что смылся, как только узнал, что я возвращаюсь домой. Не вешай нос, с любовью, Барбара».

Доктор Брэннон говорит, что я должна попытаться походить, что целыми днями лежать в постели мне не на пользу. Утверждает, что хочет со мной толком пообщаться. Скоро я у него буду болтать без умолку. Я надеваю халат и тапочки и иду по коридору. Здание старое, окна тут узкие, под ними можно посидеть. Я сажусь под окном, чтобы на меня падал свет. В нижней части окна стекло с пузырьками, матовое, чтобы никто не лез в жизнь больных. Я смотрю сквозь пузырьки, как приходят и уходят люди. Из-за пузырьков они двигаются странно, внезапно прыгая в другую часть окна. Когда по стеклу пробегает волна рыжих волос, мой одурманенный мозг не сразу соображает, в чем дело. Он задерживается на знакомом оттенке зеленого, не яблочном, не цвета шалфея, но между ними. Час спустя я все еще сижу под окном, и рыжее движется в другую сторону, как будто мимо несут пылающий факел. К тому времени я уже понимаю, кто это. Это Элизабет приходила обо мне справиться.

Вот и все, осознаю я. Теперь я и в самом деле убийца. Элизабет, наверное, все рассказала доктору Брэннону.

Сегодня утром доктор Брэннон хочет со мной увидеться. Я спрошу его, слышал ли он, что случилось в доме на холмах. Я решилась. Мне нужно знать, что с Томом, – нужно сильнее, чем спасти свою шкуру. То есть, когда я говорю «спрошу», я имею в виду «напишу», потому что голоса у меня по-прежнему нет. В любом случае Элизабет, наверное, уже все рассказала доктору. Если только – может быть и так – она не промолчала, потому что пытается меня спасти. Только я не хочу, чтобы меня спасали, если Том погиб от моей руки. Я всегда знала, что мне суждено стать убийцей.

Может быть, думаю я, – и от этой мысли во мне рождается надежда, – Элизабет приходила меня навестить. Да, да, она приходила ко мне, и ее не пустили, и у них с Томом все хорошо, они меня где-то ждут.

Я весь вечер и все утро писала в блокноте, который мне дал доктор Брэннон. Вспоминать о пожаре и Томе я пока еще не в состоянии. Каждый раз, как я об этом думаю, меня охватывает паника, и я не решаюсь. Вместо этого я пытаюсь осторожно подойти к теме, записывая всякое о своей жизни. Как ни странно, я довольно много пишу про Мелиссу и Николу. Злюсь на них или впадаю в такую печаль, что меня саму тошнит. Вот сейчас я перечитываю, что написала, и думаю: не надо было вообще начинать, потому что происходит нечто совершенно неожиданное. Страница, которую я читаю, начинается довольно нормально.

В тот день в школе Мелисса и Никола разрешили мне сесть с ними за завтраком. Мы говорили про косметику и всякое такое, и я думала, что все вышло неплохо, но…

Потом письмо меняется, даже почерк становится другим.