Читаем Похороны куклы полностью

– Я плохая мать, – говорит она, и к ее глазам подступают слезы. – Оставила свою малышку совсем одну, на полу. Она могла умереть.

Анна силится понять, сколько это длилось – ночь? две?

– Ну-ну, – отвечает каменноглазая, глядя в свой стакан. – Не растравляйте себя.

– Так и есть. Не знаю, подпустят ли меня теперь к ней. Я хочу о ней заботиться как положено, но каждый раз, как подумаю об этом, мне так плохо. Такое чувство…

Каменноглазая ее не слушает, она опять бормочет себе под нос. Потом вскакивает с батареи и плюхает стакан на стойку; бледный чай с молоком выплескивается через край.

– Это, вашу мать, – она пихает стакан, и чай разливается по белой пластиковой столешнице, – даже не фарфоровая чашка.

Тут она бросается прочь, и Анна замечает: женщина босиком. На бегу мелькают подошвы ее ног – черные, грязно-красные. Медбрат за стойкой вздыхает и принимается вытирать лужу тряпкой.

Анна прижимается лицом к прохладному стеклу, чтобы он не видел ее слез. Она видит снаружи бетонный квадрат, мертвый центр двора, гордо выступающий из гравия. Анна смутно вспоминает историю, неведомо откуда взявшуюся, о существе, живущем в центре мира, – Минотавре. Он там, внизу, она его чувствует, он готов разбить бетон и восстать. Только пока бетон слишком тяжел, он удерживает Минотавра в западне. Между ним и темным ангелом по другую сторону отделения находятся ответы, оба создания готовы ими поделиться. По какой-то причине они не должны встречаться. Последствия будут ужасны. Только присутствие Анны посередине держит их на расстоянии. Это требует огромного напряжения воли.

– Послеродовой психоз, – говорит медсестра.

Анна резко разворачивается. Две медсестры. Они стоят бок о бок, вдвоем, как близнецы.

– Идемте, милая, – произносит та, что слева. – Давайте-ка вас уложим обратно в кровать. Ваша подруга так расстроилась.

Льюис привозит Анну домой. В больнице согласились ее отпустить, если ей будут делать уколы, которые, говорят, помогут. В коричневом бумажном пакете на заднем сиденье машины лежат лекарства, которые Анне выдали.

– Как ты себя чувствуешь? – с тревогой спрашивает Льюис.

– Прекрасно.

Анна знает, что теперь за Руби присматривает отец Льюиса, а не Стелла. Ей нужно составить план, как забрать Руби, но в голове у нее такой туман, что думать трудно.

– Может быть, тебе сразу лечь, как приедем.

– Хорошо.

Она согласна на все.

Она лежит в постели и смотрит в потолок. В конце концов она поворачивается на бок и видит письмо на прикроватной тумбочке Льюиса. Оно засунуто между страниц «Любовника леди Чаттерлей»; Анна бы и не узнала, что там письмо, если бы не торчал наружу белый краешек конверта.

Она садится на край кровати и заставляет себя сосредоточиться каждый раз, как ее взгляд начинает соскальзывать со страницы. Порой буквы расщепляются и танцуют, превращаясь в иероглифы. Когда это происходит, Анна терпеливо останавливается и ждет, когда они перестроятся в понятный английский, а потом продолжает читать.

Дорогой сын,

Меня очень огорчили новости о твоих недавних бедах. Мне в жизни тоже выпал свой груз невзгод, тут и сыграла свою роль сила духа. Так же будет и у тебя. Должен признаться, я несколько удивился, когда увидел Анну. Я не стал ничего говорить, потому что жену каждый мужчина выбирает себе сам. Твоя дорогая мать была моим благословением – и как она тебя любила, ты помнишь, Льюис? Я был удивлен, поскольку Анна не показалась мне готовой к роли матери, Льюис. А из нашего разговора по телефону я понял, что ты, возможно, сам думаешь о чем-то подобном. Что ж, приходится читать между строк. Я не числю за собой каких-то особых талантов к проницательности, но разглядел в ней нечто, свидетельствовавшее об этом, довольно давно. Было в ее глазах что-то, вызвавшее мою неприязнь и недоверие. Я видел такое и прежде, и чаще всего подобные люди оказывались на попечении врачей. Повреждение рассудка ужасно, и, скажу по опыту, оно никогда полностью не исправляется.