– Я никогда в таких местах не была, – шепчет Анна на ухо Льюису, склонившись к нему, потому что наедине они по-прежнему могут быть лесными: людьми, которые изумляются всему, что видят, держатся за руки и шепчутся.

– Это потому что тут все на континентальный лад, – говорит Льюис. – Я тебя туда тоже когда-нибудь отвезу. Всего-то переправиться через пролив, и оказаться в Париже. Может, скоро и съездим.

– Правда?

Сейчас ей этого достаточно. На деревянных полках выставлены на продажу банки с маринованными овощами и длинные голубые бумажные пакеты со спагетти. Лука за прилавком разливает вино, и Анна видит его поднятую треугольником руку, отраженную в зеркале, видит блестящую ткань спинки его жилета и белый бант фартука. Не спрашивая, он приносит им по бокалу вина и блюдо с тонко закрученным мясом и лепестками сыра.

У всего свой отчетливый вкус, все продукты прекрасны одинаково, но по-своему. Вино – самое восхитительное, что Анне случалось пить за всю жизнь; она поверить не может, что такое существует.

Сама не зная почему, Анна начинает каждый день покупать газету.

Она разворачивает ее около десяти утра и читает за столом, одной рукой прижимая к себе Руби. Плотный шрифт трудно разбирать, когда у тебя на коленях вертится ребенок, поэтому Анна просто бегло просматривает газету. Она знает, что ищет что-то, но понятия не имеет, что именно. В конце концов она замечает заголовок: «Найдены деньги, украденные неумелыми грабителями», – и, начав читать, понимает: она обнаружила то, что искала все это время. Ограбили почтовый фургон, в ту самую ночь, когда Льюис вернулся и просил, чтобы она его обняла. Заметка написана почти в шутливом тоне, потому что у одного из грабителей было оружие, и он умудрился выстрелить себе в ногу. Он пытался сбежать, прихрамывая, но оставил кровавый след – полиция просто пошла по нему и организовала засаду в доме до возвращения грабителя, так написано в статье. Анне в глаза бросились имена: Сидни Нож, Винсент «Букмекер» Дэвис. Майкл и Джон, которые оказались братьями, названы просто Донахью. Имена мужчин, чье бормотание она так часто слышала в их с Льюисом комнате, пока они играли в карты и выпивали, а она засыпала. Льюиса в статье не упоминают.

Анна вспоминает своего отца – хорошего, терпеливого человека. Он в самом сердце носит порядочность, как часть себя, не как костюм. Он бы скорее сердце себе вырвал, чем позволил вовлечь себя во что-то подобное.

– Как вышло, что ты сбежал? – спрашивает Анна, как только Льюис возвращается домой. – Что случилось, почему ты оказался единственным, кому удалось уйти? Тебя теперь станут искать. Ты это знаешь, поэтому в Париж хотел уехать, так?

Он тяжело садится, открывает рот, собираясь возразить, но Анна так и не узнает правду, даже не поймет, был ли вообще ответ, потому что лицо его превращается в жуткую пугающую маску.

42

Куколка

22 декабря 1983

Я хотела умереть, как Криспин.

Заперлась в библиотеке, Том пришел, колотил в дверь и кричал:

– Прости нас, прости, прости. Пожалуйста, прошу тебя, мы просто были в отчаянии. Прости меня, Руби.

– Прекрати, – рявкнула я из-за двери. – Если ты не заткнешься и не уйдешь, я сожгу к чертям собачьим ваш дом. Вы оба мне с самого начала врали. Вы меня тут держали обманом. Ненавижу вас.

Том замолчал, но я слышала, как тяжело он дышит за дверью.

– Уроды вы, ублюдки вы конченные. Я думала, вы моя семья. Вы мне позволили остаться только из-за этого. Вы меня ни капли не любите. Просто использовали. Вы такие же, как Мик и Барбара.

Я свернулась у двери, положила руку на деревянную панель, как будто молча, тайно тянулась наружу, и заплакала.

– Поэтому вы и хотели, чтобы я тут жила. Потому что я его вижу, а он мертвый. Понятно, ты удивился, когда я его в тот день увидела в школе. Вы пытаетесь удержать его среди живых, но ничего не получится. От этого случаются всякие ужасы, идиот ты безмозглый. Ты что, не понимаешь?

Я стукнулась головой о дверь от злости.

– Ты меня использовал, скотина.

Через какое-то время звук его дыхания стих, воцарилась тяжелая тишина, и я поняла, что Том ушел.

Всю ночь я не гасила свет, дремала и просыпалась. Утром меня снова стали звать из-за двери, на этот раз Элизабет.

Я выключила свет, занавески оставила задернутыми. Когда снаружи рассвело, я стала различать только очертания мебели в сумраке. Элизабет опять заговорила, голос ее походил на блеяние козы, дрожавшее близко-близко. В конце концов я увидела, как под дверь сунули записку.

«Сестра. Пожалуйста, выходи. Мы тебя любим».

Я смотрела на листок, пока он не расплылся у меня перед глазами. Завернувшись в одеяло, я повернула в замке ключ. Дверь со щелчком открылась. Элизабет стояла в полосе падавшего из коридора света, волосы у нее были спутаны и торчали надо лбом.

– Хочешь посмотреть, где он похоронен? – спросила она.

Мы шли строем.

Солнце поднималось по ту сторону поля, огненный шар, из-за которого день почему-то становился еще более зимним. Его кровавые тона полыхали на поверхности озера, к которому мы направлялись.

– Куда мы идем? – спросила я.

Элизабет обернулась.