Читаем Похороны куклы полностью

– Мне даже искать не хочется. Что, если она с собой что-то сделала? Что, если попыталась со всем этим покончить? Не надо было мне вот так оставлять ее одну. Она об этом говорила, до того, как ты к нам пришла, как о решении наших проблем, понимаешь? О том, что мы должны это сделать вместе. Вроде соглашения.

В его голосе послышались истерические нотки.

– Нет. Это глупые бредни, – сказала я с уверенностью, которой не ощущала. – Поищем наверху.

Дом без Элизабет стал каким-то пустым, наши голоса отражались от стен сотней эхо. Рыжий светильник ее волос, ее шуршащие юбки и то, как она клала длинную тонкую руку тебе на плечо, спрашивая: «Как ты, дорогая?» – заполняли пространство сильнее, чем я осознавала. Несмотря на то что снег таял, было все еще холодно, словно на дом опустилось одеяло морозного воздуха.

Я попыталась вспомнить, когда Элизабет не было здесь или хотя бы неподалеку.

– Элизабет! – прокричала я в коридоре второго этажа.

Воздух тут был спертым, электричество горело, хотя стоял белый день. Лампы слегка мерцали. Висевшие на стенах репродукции пейзажей и охотничьих сцен среди полей – на покоробившейся от сырости бумаге, – проплывали мимо нас.

– Элизабет! – теперь заорал Том, неожиданно низким голосом.

За одной из дверей что-то зашуршало, и Том распахнул ее. Занавески были задернуты, отчего в комнате стояла гнетущая тьма, и Том щелкнул выключателем.

Это была одна из спален, которой никто не пользовался. Элизабет говорила, что там течет потолок. Из-за двери на нас обрушился холод. Постель покрывала ткань, похожая на заржавевшее золото. Я представила, что здесь, в темных углах, живут никем не тревожимые жабы. В одном углу лежала груда материи; я не поняла, что это: занавески? покрывала? Теперь комната казалась тихой и пустой. Наверное, мы слышали, как тут возилась мышь или крыса, она спряталась где-то, затаив дыхание, и ждала, пока мы уйдем.

– Нет. Ничего, – сказал Том и выключил свет.

– Погоди, – отозвалась я.

Я кое-что заметила. Тень. Его рука тянулась к чему-то рыжему, и свет заставил его отдернуть ее, словно он обжегся.

– Что?

Свет снова включился и тускло озарил комнату.

Я подошла к груде тряпок.

– Элизабет?

Я потянулась и прикоснулась к прядям рыжих волос. Она шевельнулась, и я увидела ее щеку, опухшую и мокрую от слез.

– Оставьте меня в покое.

Голос у нее был холодный и равнодушный, совсем не как у Элизабет.

– Что ты вообще делаешь в этой жуткой комнате? – спросил Том.

Она подняла голову и высунулась из гнезда. Я увидела сполохи ее зеленого платья, смешавшегося с разорванной гнилой тканью. Элизабет села; в руке она сжимала что-то, словно хотела это раздавить и уничтожить.

– Скажи, что случилось? – спросил Том. – Мы подоили коз. Они блеяли, ждали, когда их подоят, им было больно.

– Ох, нет. Козы. Я к ним не ходила.

Элизабет с трудом распрямилась. Ее зеленые глаза были окаймлены красным.

– С ними все хорошо?

– Все в порядке, – сказала я.

– Не верится, что я про них забыла. Все это чертово письмо.

Она разжала ладонь, и белая бумага распустилась цветком.

– Оно от мамы и папы, Питера и Роз. Уроды…

Том присел рядом с ней на корточки.

– Что пишут?

Она поскребла страницы, расправляя их.

– Отправляются на Шри-Ланку. Там какой-то детский дом, куда они едут волонтерами. Какова ирония.

– Дай посмотреть.

Том сощурился, глядя в письмо из-за ее плеча.

– На год, Том. И смотри, – она подняла скомканную бумажку и тоже ее расправила; это оказался конверт.

Элизабет откинула клапан и потрясла конверт, словно показывала фокус, и из него должно было что-то выпасть.

– Ничего. Чека снова нет. Даже не упоминают про чек.

Ее голос взвился.

– Я больше, твою мать, так не могу. Все гниет и портится. Не могу. Руби, тебе надо вернуться домой, какие бы у тебя ни были родители. Этот корабль тонет. Мы все сдохнем от голода в этой дыре. Это несправедливо, Том.

Ее голос становился все выше и выше.

– Нечестно нас вот так бросать. Они мне сказали, что я справлюсь, но я не могу, это слишком. Не могу. Не могу. Не могу.

Она колотила пятками в пол в такт словам.

– Элизабет, – произнесла я. – Хватит. Все хорошо. Внизу есть еда. Полно еды.

Утром мы принялись за уборку.

Том раз за разом наливал полную раковину кипятка и мыл посуду – он пять раз наполнял большую каменную раковину, пока я подметала мусор, вывалившийся из ведра.

Где Криспин, хотелось спросить мне, он никогда ничего не делает по хозяйству, но я сдержалась. Не хотела портить хорошее настроение, расходившееся по дому. Я свернула золотую ткань в кроличьей крови и сунула ее в мусорный мешок к пустым консервным банкам и упаковкам; эту кровь было не отстирать.

Я показала Элизабет хлопушки и мишуру, лежавшие в пакетах рядом с едой, а Том задрал брючину, и Элизабет смеялась и хлопала в ладоши, глядя на носки в зеленую и красную полоску, которые он ей показывал.

– Такие теплые и удобные, – сказал он.

– Смотри, мы еще вот что купили. Увидели, что на них скидка. – Том вытащил упаковку бенгальских огней. – Мы забыли про ночь Гая Фокса, и я решил, что можно устроить ее сегодня.

Он махал бенгальскими огнями в воздухе, словно они уже горели.