Читаем Похищение Данаи полностью

— Если тебе так уж надо излить, то какая разница — куда? — догадываясь о раздирающих меня противоречиях, советовал мне Никита, который уже тогда отрицал индивидуальность в женщинах, а вскоре, перенеся свою нивелирующую концепцию на искусство, — и в художниках: мировую славу Моцарта, Ван Гога или Толстого он объяснял исключительно удачным стечением обстоятельств. «Чем Тургенев или Гончаров хуже Толстого? — вопрошал он нас. — Может, даже лучше. А повезло Льву. Слава — это лотерея. Вот Толстой в ней и выиграл. Как и Ван Гог, хотя по крайней мере два десятка его современников писали ничуть не хуже. Я уж не говорю о Сальери, который по музыкальной технике был на голову выше Моцарта». Как выяснилось, в самом Никите не было индивидуальности, если не считать таковой его отрицание индивидуальности в других — женщинах ли, художниках — без разницы.

Как раз Саша понимал мое воздержание, будучи уже тогда влюблен в свою будущую жену, которую незадолго до моего прибытия в Питер кокнули в собственной квартире, пока Саша стоял под душем, — лучшей иллюстрации к здешнему беспределу не представить. Наивняк, он полагал, что я так же сохну по Гале, как он по Лене.

А Галя меня слегка поддразнивала, советуя немедленно поиметь беременную деятельницу из Еврейской автономной области хотя бы из вежливости, что еще больше укрепляло меня в моем мужском стоицизме.

— Ты же со мной невежлива, — упрекал ее.

— Другое дело: я — женщина. «Девушка», — уточнил я, хоть и не вслух. А почему, собственно, не вслух?

— Девушка, — сказал я.

— Еще чего! — грубо хохотнула Галя.

Теперь уж ей ничего не оставалось, как в подтверждение своей любовной опытности отдаться мне, что и произошло тем же вечером, спустя час или полтора, на берегу Адриатики.

Вчетвером мы отправились в Дубровник, легко отпросившись у нашего пастуха, а это было еще одним доказательством, что среди нас был один из его верных псов. Нагулявшись по средневековому городу, вечером мы спьяну поплыли к ближайшему островку. Доплыть-то доплыли, но вылезти оказалось сложновато островок круто обрывался в воду и его со всех сторон облепили морские ежи, ядовитые иголки которых мы потом извлекали с Галей друг у друга со ступней и ладоней, лежа во мху: сначала она у меня, потом я у нее. Морские ежи нас и сблизили — может, их яд содержал какие-то наркотические вещества и они активизировали парасимпатическую нервную систему? Правда, на обоих наших приятелей ежовые инъекции подействовали противоположно — вместе с выпитым в тот день алкоголем. Пока они дрыхли, в хлам пьяные, мы с Галей миловались, делая вид, что все еще вытаскиваем друг у друга обломанные иглы. Справившись более-менее с Галиными конечностями, я перешел к участкам ее тела, которых морские ежи не задели, так и не обнаружив в предполагаемом месте погон. Груди у нее были увесистые, а соски девичьи, я задержался на них, боясь снова натолкнуться на отказ. Когда моя рука добралась до конечного пункта, по его склизкой влажности понял, что на отказ у Гали сил не хватит. В самый последний момент она успела шепнуть, выдавая страх за опыт:

— Только осторожнее, пожалуйста, у меня так устроено, что немного больно…

Я был осторожен, учитывая величину своего корня: двадцать два сантиметра во время эрекции. А еще говорят, что рослые мужики проигрывают коротышкам в размерах детородного органа! Такая же лажа, как и то, что чем меньше пенис, тем более мозговит его владелец. Правил в этом деле никаких, стратификация невозможна, раз на раз не приходится. Тихонечко орудовал у самого входа, хоть и не терпелось всадить ей по локоть и разворошить девичье гнездышко. Сама не выдержала, втянув в себя целиком, а потом еще ерзала ягодицами, позабыв о страхах, — все-то ей было мало, засиделась в девках. Знай я точно о ее вирго, может, и не был бы так настойчив. Потом она меня попрекала, что умный, но не тонкий, толстокожий, однажды даже чурбаном обозвала — душевный элефантиаз, мол, у меня, однако я намекам не внял, хоть и догадывался, как ей хочется поделиться своей тайной с первым в ее жизни мужиком. Нет, это для ушей не любовника, а подруги, которой у Гали, увы, не оказалось. Тоже мне невидаль лишиться цепки? Крови было совсем ничего, самая малость, так что мне было легко притвориться нетонким. Хотя удивляло, конечно, что она берегла свое богатство так долго и так легко с ним рассталась — на пятый день знакомства. Редко с какой бабой можно было, как с ней, говорить на любые темы (ну, кроме главной, конечно), да и любовным играм она предавалась с такой чистотой и непосредственностью, что и сейчас считаю ее лучшей своей чувихой, хотя счет перевалил у меня уже за полета — есть с чем сравнивать. Шутя прозвал ее Галатеей, воспользовавшись другим античным мифом, а не только по созвучию с ее собственным именем: словно боги вняли моей немой мольбе и оживили героиню Рембрандта.

— Твою сестренку сбондили, — сообщил ей на третьем стакане. И вот ведь, хоть она еще не знала, о ком речь, объяснять не пришлось.