Михаил Самсонов, оказывается, уже почти год как стал капитаном сейнера. Его многие очень хорошо знали не только на приемном пункте, но и во всем рыбокомбинате. Сергей это понял с первых минут. С кем бы он ни заговорил, с ним охотно делились своими впечатлениями, мыслями о Михаиле. Все, даже пожилые опытные рыбаки, хвалили того как волевого, сильного, неугомонного человека и расписывали с такими видимыми подробностями, что Сергей уже, казалось, мог в любое время узнать Михаила — появись лишь тот перед ним. Он нисколько не сомневался, что так оно должно и случиться, что Михаил должен с минуты на минуту подойти к нему, и это еще больше обостряло его тревожное, нервное возбуждение. Сергей не боялся этого возбуждения. Оно для него не было чем-то новым и неожиданным. К тому же он хорошо понимал: это ему, несомненно, поможет выполнить задание газеты. Когда у него уже, казалось, не было вопросов, один из рыбаков как бы между прочим сказал, что Михаил находится в командировке у астраханских рыбаков и приедет не скоро. На какое-то мгновение Сергея обрадовала промелькнувшая в сознании мысль об одной интересной стороне сложившихся обстоятельств: Михаила нет рядом, и вместе с тем он есть, хотя водит сейнер, сдает улов совсем другой человек. С этого можно начинать очерк, нет, не только начинать, но и построить его целиком на этом настроении. Жаль, что ему, Воротынцеву, неудобно писать о Михаиле… Но, вспомнив о Наташе, он как-то сразу сник и растерялся. Ему ведь надо обязательно с ней встретиться. За тем, собственно, и приехал. Но если он сейчас пойдет к ней домой, то… Конечно же, он просто-напросто окажется в роли везучего вора: мужа-то нет и не скоро вернется… Что же делать? Что?..
Сергей пообещал еще раз зайти в комбинат и, торопливо попрощавшись, отправился не к трамвайной остановке, а тем же путем, что пришел сюда. Дойдя до того места, где недавно наблюдал за лунной дорожкой, он остановился, вглядываясь в дрожащий синий горизонт.
Море не успокаивало, не заглушало мыслей о Наташе.
Он долго силился и не мог разобраться в своих противоречивых чувствах. Волны не докатывались до него. Лишь однажды длинная, заостренная волна выплеснулась так далеко, что острие ее сломалось о носок его правого ботинка, обдав до колен трепещущими брызгами. Именно в эту минуту Сергей припомнил озарившую его сейчас давнюю строку из бунинской «Рыбачки», прочитанной Наташей в тот вечер, когда они познакомились.
Тогда Сергей впервые поцеловал ее, не зная еще, что она совсем неслучайно прочла это стихотворение… Но как поздно он вспомнил эти стихи!.. А может, и не поздно?..
Эта неожиданная, обжигающая мысль заставила его вздрогнуть, и он, слегка покачнувшись, отступил на два коротких и резких шага от бегущей к нему, шелестящей по мелкой гальке волны. Волна тут же отпрянула, и — может быть, это было продуктом его обостренного воображения — он снова увидел проблески погасшей и утонувшей на рассвете лунной дорожки. Теперь она, подрагивая, наплывала из морской дали, врезалась в мягкую белоснежную пену, тающую на плоском берегу, и, надламываясь в крутом повороте, сворачивалась в золотисто-огненное, трепещущее ожерелье.
Сергей закрыл глаза… Да, пожалуй, все-таки непоздно. Он же не приехал сюда каким-нибудь крадущимся полуночным любовником. Наташа ему нужна на всю жизнь. И об этом он может сказать не только ей, но, если надо будет, и Михаилу Самсонову, и рыбакам, которые души не чают в своем товарище, и друзьям по институту, и морю — кому и чему угодно может сказать.
Сергей энергично встряхнулся, чтобы хоть сколько-нибудь преодолеть гудящее, словно хмельное, головокружение, и, повернувшись, решительно зашагал к знакомой уже трамвайной остановке.
Он сошел в центре города и сразу же, не успев еще расспросить прохожих, увидел перед входом в небольшой парк так необходимую ему будку справочного бюро. Он попросил пожилую женщину, открывшую на его стук окошечко, найти для него не только дом Наташи, но и прежде всего телефон той школы, в которой она преподает. Женщина записала все его требования и пообещала через двадцать пять — тридцать минут дать нужную справку.