Читаем Пока ты молод полностью

Она ждала его, и он пришел. Забыв о широко распахнутой им двери, забыв обо всем, что у них произошло, они бросились друг к другу с распростертыми объятиями. Торопливо, самозабвенно целуя ее глаза, волосы, губы, щеки, родинку, Сергей без конца шепотом повторял ее имя. А когда она тихо, но радостно пролепетала освободившимися губами: «Сумасшедший», — он доверчиво, как матери, уткнулся головой в ее грудь, закрыл глаза и, как только она начала гладить и теребить его мягкие, рассыпчатые светлые волосы, благодарно улыбнулся. Потом она приподняла его голову, коротко поцеловала в щеку и, легонько отшатнувшись, подошла к двери. Отрезвляюще щелкнул английский замок. Она вернулась, сняла с него плащ, усадила его рядом с собой на тахту и задумчиво спросила:

— Почему мы опоздали с нашей первой встречей на целых три года?.. Ну что ты смотришь? Где ты был четыре года назад?

— Меня, наверно, не было тогда.

— И я была не я. А может, тогда мы и не поняли бы друг друга. Как ты думаешь?

— И, возможно, к лучшему.

— Поцелуй меня, милый, и мы поедем к Анатолию Святославовичу.

Сергей отрицательно покачал головой, притянул ее к себе.

— Нет, не поедем, Наташа. Мне всегда тяжело у него. И ты сама знаешь почему. Пойдем лучше куда глаза глядят. Ты сегодня очень хорошая, Наташа. Как никогда. И красивая. — Он поцеловал ее и вдруг спросил: — А знаешь, почему красивая?

— Скажи, Сережа.

Он улыбнулся и интригующе помолчал. Она нетерпеливо вцепилась пальцами в полу его пиджака и начала дергать, как будто пробуждая его ото сна.

— Потому что, — не спеша, таинственно заговорил Сергей, — обласканная, ты всегда хорошеешь.

В ответ она доверчиво, по-домашнему прижалась к нему, чуть склонив голову набок и снизу вверх заглядывая ему в лицо. Глаза ее засветились беспредельной женственной лаской, от которой Сергей смешался, не найдя чем отблагодарить за это счастье. Он встал, мягко и бережно приподнял ее, убаюкивающе покачивая на руках, начал ходить по комнате. Она тихо всхлипнула и сквозь слезы попросила усадить ее на прежнее место. Сергей повиновался и, усадив, принялся успокаивать.

— Наташа, не надо. Я люблю тебя. Сегодня, как никогда раньше. Ну, перестань, маленькая. Пойдем лучше гулять. Всю ночь. Поедем за город. С какого вокзала захочешь, с того и поедем. В лесу уже весна. Будем жечь костры.

— Говори, Сережа. Говори… Долго… Без конца. Всю жизнь…

— Ты будешь подкладывать в костер валежник и снова будешь плакать, но уже от дыма, которым пропахнут твои волосы, твое платье, твои светлые руки. А я там же напишу обо всем этом стихи. Для одной тебя. И мы объявим наступивший после ночи день нашим с тобой праздником. И будем каждый год отмечать его, что бы с нами ни произошло в будущем и где бы мы ни оказались. Хорошо?

— Хорошо, Сережа.

Они поехали в Абрамцево. Вернулись оттуда первой утренней электричкой усталые, охрипшие, голодные и счастливые. Сергей проводил ее домой и отправился к себе в Переделкино. Этот день был свободный от занятий, и Сергей проспал почти до вечера. Так же спала Наташа.

Они улыбались во сне, не зная, что прошедшая ночь была чуть ли не лебединой песней их любви: всего лишь сутки отделяло их от двух писем, полученных одновременно и написанных одной и той же рукой — рукой ее матери, Екатерины Васильевны Малаховой.

К нему письмо было длиннее, сдержанней и вместе с тем нежнее, чем к дочери. Но и в первом и во втором сквозь все объяснения проступала искренняя тревожная мольба: сдержать себя, не заходить далеко в своих чувствах, разойтись хорошими друзьями.