Читаем Пока ты молод полностью

У Сергея с доцентом Храповым сложились натянутые отношения с первых же дней их знакомства. Как-то, разбирая пушкинских «Цыган», Храпов произнес искрометный монолог всего лишь об одной строке поэта — «варят нежатое пшено». Оказывается, эпитет «нежатое» характеризует свободолюбие цыган, кочующих шумною толпой по Бессарабии. Это пшено, видите ли, не тронуто грубой рукой цивилизации, как и сама цыганская вольница. И понятное дело, эпитет не случайно подобран Пушкиным. Так мог написать только поэт, воспевающий горящих свободою людей, если хотите, таких же нежатых, как и то, казалось бы обычное, разваривающееся сейчас в котле пшено…

Сергей тогда не вытерпел и открыто сказал Храпову, что тот говорит несусветную чушь. Храпов, побагровев, выкрикнул: «Мальчишка!» — и с обиженной демонстративностью вышел из аудитории. А на следующий день на доске приказов и объявлений был вывешен строгий выговор, который записали Сергею. После этого случая Храпов перестал замечать Сергея и разговаривал с ним только во время приема экзаменов. Между прочим, он каждый раз после опроса не забывал отметить:

— Вы, разумеется, понимаете, Воротынцев, что я вам ставлю приличную оценку по той простой причине, чтобы не было разговоров о моей мстительности.

В подобных случаях Сергей сочувственно улыбался и молча покидал аудиторию.

Сейчас же ему, как никогда, было неприятно видеть перед собой мясистое, с красными прожилками лицо Храпова, раздражающие клочки пепельного пушка, которыми, казалось, были заткнуты уши доцента. Сергей искренне пожалел, что пропустил не храповские лекции, а два часа толкового преподавателя истории искусств.

Чтобы хоть чем-нибудь заняться, он ни с того ни с сего начал вдруг считать троллейбусы, идущие в сторону Арбата. При этом он засек время, так как собирался вести счет только в течение десяти минут. Однако ему помешала подсунутая записка, которую он тотчас же развернул. Даже не глядя на подпись, он сразу определил по почерку, что она от Бориса Мишенина.

Сергей оторвался от записки и, встретившись с вопросительным взглядом Бориса, одобрительно кивнул.

После лекции все семеро участников конкурса тайным голосованием присудили первое место Мишенину. Сергей, к своему изумлению, занял второе. Они сразу зашли вдвоем в шашлычную и пообедали с вином.

В электричке они заговорили о том, у кого бы попросить взаймы до стипендии. Начали перебирать знакомых, но ничего утешительного не нашли.

— Понимаешь, старина, — размышлял Борис, — до двадцать пятого осталось три дня. У кого они сейчас могут быть, вольные деньги? Впрочем, стой! — у него вдохновенно заблестели глаза. — Ты ведь помнишь, что нас отличало всех в первые дни институтской учебы? Забыл? Плохая, значит, память. А я помню: ежедневное, неутомимое блуждание по редакциям. В девяти отказывают, но в десятой все-таки принимают и публикуют. С годами этому мешает обретенная в институте степенность.

— Ты предлагаешь нанести визит вежливости незнакомым первокурсникам?

— Правильно. Как ты догадался? — иронически заметил Борис.

— Еще бы не догадаться, — в тон ему ответил Сергей. — Ты ведь развернул свою идею на целый газетный подвал, а мог бы обойтись и одной лишь коротенькой информацией.

Сойдя с электрички, они не пошли, как чаще всего делали, через железнодорожный мост, а свернули на шоссе, окаймленное колоннадой старых, мощных сосен, и направились к бывшей даче творчества, где жили преимущественно первокурсники.

В одной из комнат на втором этаже дачи дверь была чуть приоткрыта, но на настойчивый стук Бориса никто не откликнулся. Не дождавшись ответа, они все же вошли в комнату.

Коек было около десятка, но занято было только две, на которых отчаянно похрапывали уже немолодые студенты. Внимательно присмотревшись к спящим, Борис разочарованно присвистнул и обернулся к Сергею.

— Придется нам уходить отсюда, старина, несолоно хлебавши.

— Это почему же? — недоумевающе спросил тот.