Читаем Пойма полностью

— Женский пол в целом находится в опасности, сынок. Любому угрожает опасность, когда рядом бродит такой вот душегуб. Но, думаю, в основном он охотится всё-таки на женщин. Если сказать, что её сбило поездом или она утопла по случайности, никто по ней и скорбеть не станет. Но пока люди вроде Нейшена подозревают, что над ней надругался какой-нибудь негр, что ж, тогда Моуза или любого цветного мальчишку старше двенадцати лет могут вздёрнуть на фонарном столбе.

Мы донесли вёдра до дома.

— Ты сказал, надо удостовериться, что Моуз не виноват, но ты ведь и не думаешь, что это он, правда, пап?

Теперь мы поднялись на заднее крыльцо. Папа поставил вёдра на пол. Я тоже.

— Похоже, сынок, я открыл ящик, а вот как его обратно закрыть, не знаю. Главная ошибка — не стоило упоминать обо всём этом в разговорах. Хотелось, понимаешь, похвастаться.

— Ты хвастался, что арестовал Моуза?

— Да гордость меня взяла — просто от того, что я вообще что-то делаю. По большому-то счёту во всём этом расследовании я только и сделал, что осмотрел пару трупов, поговорил с парой человек — вот, собственно, и всё. Сейчас я знаю не больше, чем знал изначально. Разве только то, что этих женщин как-то звали, ну и, надо полагать, имелись у них какие-то близкие люди. Что ещё хуже, я и этого-то в точности не знаю. Я ведь даже не попытался разыскать кого-нибудь из их родственников да с ними увидеться. Собирался проводить настоящее расследование — вот чем и надо было заняться. Ошибкой было, во-первых, арестовывать Моуза, а во-вторых, болтать об аресте. А всё из-за доктора Стивенсона.

— Как так?

— Он заходил в парикмахерскую. Хотел, чтобы Сесиль его постриг. Раньше-то он то и дело приходил и ко мне на стрижку, но после того досадного события в Перл-Крике обращается только к Сесилю. Тут-то, похоже, у меня самолюбие и зачесалось — Стивенсон-то думает, будто я в своём деле, как говорится, не копенгаген, а Сесиль получает себе всю клиентуру — вот я и проболтался, как будто говорил только с Сесилем.

— Но на самом деле говорил ты с доктором Стивенсоном?

— Боюсь, что да. Вот у миссис Канертон мне моя невоздержанность и аукнулась.

Мы занесли вёдра в дом, разлили воду по кувшинам, остатки выплеснули в лохань, в которой мама хранила дневной запас жидкости, потом направились назад.

Вернулись к колодцу; папа ненадолго опустил вёдра на сруб. Обернулся ко мне и произнёс:

— Знаешь, почему я ещё не повидался ни с кем из родни убитых женщин?

Я замотал головой.

— Да потому, Гарри, что одна из них — негритянка, а другая — проститутка. Я ведь, по сути, не знаю никого из цветных, кроме Моуза. Кое с кем из них общаюсь и ничего против них не имею, они, кажется, тоже против меня ничего не имеют, но я их по-настоящему не знаю, и они меня тоже не знают. Чёрт побери, я и Моуза-то почти толком не знаю. Только и было у нас с ним разговоров, что о реке, о рыбной ловле да время от времени о табаке. Вот ещё не хватало мне знакомиться с родителями проститутки. Думается мне, в глубине души я, наверно, такой же, как все. И знаешь что, Гарри?

— Нет, пап.

— Это-то меня и беспокоит.

Папа опустил ведро в колодец. Когда послышался плеск, потащил наверх.

— Ты не как все остальные, папа. Ты не ненавидишь цветных.

— В глубине души, как уже сказал, я не настолько в этом уверен. У меня тоже есть чувства.

— Но вы с мамой — вы отличаетесь от других.

— Много кто думает так же, как мы. Просто те, которые думают по-другому, кричат об этом громче и ведут себя наглее. Дай-ка, сынок, я тебе кое-что расскажу. Когда я был мальчишкой, только и слов у меня было про цветных, что ниггеры то, да ниггеры сё. В детстве я много удил рыбу на речке, а рядом жил один чернокожий парнишка, так тому то и дело попадались большущие сомы. А мне было до жути завидно. Представляешь, этот цветной вылавливает всю крупную рыбу, а я ничего поймать не могу. Стыдно признаться, но я вынашивал план в один прекрасный день набить ему морду. И вот сижу я, значит, у реки, а неподалёку рыбачит он — знай тягает рыбу из воды, словно у него крючок какой-то заговорённый.

И вот поворачивается он ко мне да и говорит: «Слушайте, сэр, я тут себе наживки хорошей наделал, не хотите ли немного?»

Взял я у него немного наживки, а клёв как не шёл, так и не идёт. Но пока сидели мы на бережку, так и разговорились, и к концу дня узнал я кое-что, чего раньше и не подозревал.

— Что же?

— Он оказался совсем как я. Отец у него был такой же старый и злобный. Старик убил с полдюжины человек, только все из них были негры, так что ни черта ему за это не было, и мальчишка его боялся. А я так же боялся своего папу. Парнишка этот научил меня изготовлять наживку: берёшь, говорит, немного крови, кукурузной муки и теста, замешиваешь всё это добро, скатываешь в маленькие шарики, дожидаешься, пока не затвердеют, — и всё, в самый раз насаживать на крючок.

Мы не стали с ним лучшими друзьями, но я перестал задумываться, какого цвета у него кожа. Так уж вышло, что я только и ждал, как бы спуститься к реке, чтобы нам порыбачить вместе да посудачить о том и о сём.