Читаем Пойма полностью

Вьюн поднимает в воздух людей, машины и здания так же легко, как женщина взмахивает платком. Вырывает с корнем громадные деревья и швыряет их из стороны в сторону, сталкивает с путей поезда и разносит их в клочья, что твои картонные коробки. Высасывает из почвы червей, пробивает древесные стволы летящей сосновой хвоей, стреляет камешками, словно пулями.

Вьюн, о котором я говорю, прошёлся по пойме и на протяжении двух миль по берегам реки уложил деревья плашмя, прочертил через дебри мёртвую полосу, вдоль которой повыкосил всю лесную живность, посносил лачуги, досуха высосал пруды, вознёс под облака рыб и лягушек и обрушил их дождём на селения в трёх милях отсюда.

Старый Чандлер, у которого была седая борода, а нос слегка загибался влево, потому что как-то по малолетству боднула его коза, жил от нас где-то милях в десяти, прямо на пути у вьюна.

Вьюн рухнул на него сверху, затянул и унёс, а Чандлер выжил, чтобы было кому поведать об этой напасти.

Позже у нас в парикмахерской стал он кем-то вроде местной знаменитости. Дня три, а то и все четыре сидел он и сутки напролёт пересказывал свою историю посетителям, которые приходили кто постричься, кто побриться, а кто просто поторчать да перетереть за жизнь. В то время наше заведение приносило значительный доход, и даже мне перепадало несколько монеток за то, что подметал пол, а Том — сразу по два пятачка просто за то, что сидела там с милым видом и уплетала карамельные палочки.

Судя по тому, что рассказывал мистер Чандлер, он как раз совершал ежеутренние процедуры в уличном сортире, как вдруг в ушах у него что-то щёлкнуло, голову будто обдало потоком опилок, а звук был такой, словно по его участку с грохотом мчится поезд, однако железная дорога была далеко, и он знал, что это никак не возможно.

Не отрываясь от своего занятия, поднял он ногу и пинком распахнул дверь сортира — как раз в это время его хижина разлетелась на куски и взмыла в поднебесье в чёрном вихре крутящихся щепок и обломков.

Прежде чем успел он вырвать страницу из каталога «Сирса и Робака» и приложить её к той части тела, которую только что замарал, вьюн поднял сортир, разобрал его по досточкам, и воспарил мистер Чандлер ввысь, сжимая в руке каталог «Сирса и Робака» и сверкая голыми ягодицами. В те редкие минуты, когда женщины тоже заглядывали послушать о его злоключениях, мистер Чандлер как бы невзначай забывал упомянуть, что сидел в сортире, когда налетел вьюн. В таких случаях рассказ слегка сокращался: тогда ураган разметеливал хижину, а уже через секунду и сам он оказывался в воздухе.

Он говорил, что не знал, сколько уже времени провёл в полёте, пока наконец не обрёл самообладание и не обнаружил, что где-то посеял каталог, а также собственные портки. Говорил, что очень странно, когда тебя всё крутит и крутит, словно в водовороте. А в воздушной воронке вместе с тобой вертится всякая всячина. Мистер Чандлер вспомнил корову, козью голову, каких-то рыб, ветки и брёвна. А ещё голую чернокожую женщину. С широко разинутым ртом — видимо, негритянка кричала.

Именно в этом месте его рассказ часто прерывали, потому что некоторым эта деталь казалась слишком уж неправдоподобной. Главным образом их доверие подрывали слова «женщина», «чернокожая» и «голая». Не то чтобы женщина не может попасть в ураган или оказаться чернокожей и голой, но кое-кому казалось, что это Чандлер всё присочинил для красного словца.

Полагаю, причина тут проста. Тогда нагота не была ещё настолько обыденной. Нынче-то открой любой журнал, включи телевизор или сходи в кино — обязательно кто-нибудь скинет исподнее — почти, а то и полностью. А по тем временам мужчины возбуждались от вида оголённой женской щиколотки.

Я же ни разу ещё не сталкивался с наготой — разве что на картах, которыми хвастались Ричард и Абрахам, на обложках некоторых бульварных журналов, ну или когда Том или меня купали в жестяной лохани. Про карты я, к тому же, только слышал, но своими глазами никогда их не видел.

Отдельные не в меру высокодуховные личности часто порицали папу за то, что у него в парикмахерской открыто лежит бульварное чтиво. Папа всегда вступался за пикантные обложки: мол, вы чего, народ, это же всего лишь картинка. Нет тут никакой всамделишной наготы!

Но так как нагота не мыслилась вне дома, в отрыве от интимности, мысль о том, что мистер Чандлер хотя бы краем глаза ухватил голую женщину, да ещё ко всему прочему цветную — запретный плод! — а главное, всё это по чистой случайности совпало с тем, что он посеял портки, вызывала у некоторых сомнение, что всё это вообще случилось, а что старик и приплёл это к рассказу — так, надо полагать, просто выдал желаемое за действительное.

Видите ли, считалось, будто белого мужчину не может взволновать цветная женщина; все, естественно, понимали, что это ложь, но вежливой лжи тогда вообще хватало. Вроде того, что женщины занимаются сексом только ради зачатия, или что все свято хранят девственность до брака.