Читаем Подо льдом к полюсу полностью

Часы в кают-компании показывали семь часов вечера. Неожиданно я почувствовал сильную усталость. Да и не удивительно: весь день я был на ногах.

— Извините, майор, — сказал я, — мне хотелось бы теперь отдохнуть. Члены экипажа «Скейта», конечно, пожелают осмотреть вашу станцию; желательно, чтобы и ваши сотрудники побывали у нас. Давайте наметим план на завтра и на этом закончим.

Майор посмотрел на свои ручные часы и нахмурился.

— Ночь давно уже прошла, командир, — возразил он. — Сейчас девять часов утра!

Тут же мы оба поняли, в чем дело. «Скейт» жил по гринвичскому гражданскому времени, в то время как часы на станции «Альфа» показывали аляскинское время, которое расходится с гринвичским на десять часов. Поэтому для майора Билотты было девять часов утра, а для меня семь часов вечера. А солнце, конечно, не обращало внимания ни на одного из нас. В это время года оно кружит высоко над горизонтом в течение всех двадцати четырех часов, так что в полночь (все равно по какому времени) оно светит так же ярко, как в полдень.

Любезного Билотту эта разница во времени не смутила.

— Нам здесь очень часто приходится нарушать распорядок, — весело сказал он. — Мы охотно превратим Для вас ночь в день и назначим визиты на такое время, когда у вас утро.

Что же еще оставалось делать хозяину?

В пятницу 15 августа по нашему времени (для станции «Альфа» это был еще вечер 14 августа) «на закате» было облачно, но тепло. Мы оставались ошвартованными у льда и провели целый день на «берегу».

После завтрака Николсон, Билл Леймен и я вместе с майором Билоттой начали обход станции. Обнаружился поразительный контраст с тем, что я наблюдал накануне, прогуливаясь один. Чувство одиночества, тишины и пустынности исчезло. Повсюду виднелись следы присутствия человека. Контейнеры с топливом, сброшенные с самолетов, оставляли на белом снегу коричневые пятна. То тут, то там встречались снежницы[24], но их девственная голубизна нарушалась грязными пятнами.

Всякий темный предмет, брошенный на белый снежный покров, поглощает значительно больше тепла по сравнению со всем окружающим, и поэтому он глубоко врезается в тающий под ним лед. Проходя мимо высокой двухъярусной радиоантенны, доминировавшей над лагерем, мы заметили, что покрытые черной резиной кабели, проложенные между помещением радиостанции и антенной, врезались в лед почти на метр, как врезается в масло горячий нож.

Станция «Альфа» состоит из десятка строений коричневого цвета, называемых хижинами Джеймсуэя. Внешне они выглядят как обычные домики, но спроектированы с таким расчетом, чтобы в случае нужды их можно было перебросить на самолетах и без особых трудов собрать на месте. Они используются здесь по-разному: как столовая, помещение для отдыха, жилья или как лаборатория.

Когда мы проходили мимо, я спросил:

— Почему все ваши домики поставлены на высокие ледяные фундаменты?

— Это не фундаменты, — ответил Билотта, улыбаясь. — Это обычный лед. Когда мы весной привезли эти хижины, толщина льда была больше почти на метр. Кругом лед таял, а под домиками он остался на прежнем уровне.

Возвышаясь на ледяных пьедесталах, домики являли собой печальное зрелище, напоминая уродливые шляпы грибов. Людям Билотты приходилось сооружать деревянные лестницы к каждой двери. По мере того как летом ледяные пьедесталы становились все выше и выше, лестницы делались все более длинными и непрочными. Кроме того, под каждой лестницей из растаявшего снега образовались лужи, и людям приходилось прыгать через них. Войти в хижину и выйти из нее было довольно рискованным предприятием.

Самая большая хижина, где помещалась столовая, служила местом сбора всех сотрудников станции. Здесь же мы нашли и почтовое отделение станции «Альфа» и договорились взять у них исходящую почту. Почту для станции сбрасывали с самолетов, обратную же корреспонденцию нельзя было отправить до осени, когда подморозит и самолеты смогут садиться на лед. Для писем, которые мы забирали, была придумана специальная печать с изображением полярного медведя и надписью «Ледяной Скейт 1958 г.».

В столовой мы выпили кофе в обществе доктора Норберта Унтерштейнера, старшего научного сотрудника станции. Этот уроженец Вены по заданию Вашингтонского университета занимался изучением скорости образования и разрушения паковых льдов.

Доктор Унтерштейнер любезно согласился быть нашим проводником и показать нам научное оборудование станции. Выйдя из столовой через заднюю дверь, мы увидели двух полярных медведей, второго и третьего за эту неделю. Правда, эти два были убиты и висели на больших столбах.

— Ребята убили их вчера недалеко от станции, — объяснил доктор Унтерштейнер.

Даже освежеванные, они выглядели огромными. Белые шкуры были развешаны для просушки.

— А как мясо, вкусное? — спросил Николсон.

— Довольно жесткое, — ответил Унтерштейнер, сделав гримасу. Сильный запах медвежьего мяса чувствовался даже на открытом воздухе.