Читаем Поднебесник полностью

У Стинов молчит. Он — рядовой. Его дело — не отрываясь, следить за приборами, контролирующими работу силовых установок корабля. Что он и делает. Не он отдавал приказ. Не он нажимал на центральном посту кнопку боевого импульса. Год пролетит быстро, потом еще год, потом еще. И он снова вернется на студенческую скамью и забудет об этом дне, потому что он ничего не мог сделать, потому что все это — только иллюзия, сон и этого дня не было, а была только минутная слабость и желание толкнуть ладонью все четыре тумблера аварийной остановки реактора, и тут же повиснуть в невесомости, зная, что корабль их тоже висит сейчас, потеряв ход, управление и возможность вести огонь, мирный и беззащитный, как детский воздушный шарик. Толкнуть тумблеры, а потом пойти под трибунал, но он это желание подавил, и никто ничего не заметил. На экране тает газовое облако, а боковым зрением У Стинов видит, что оператор резервного блока управления внимательно наблюдает за его лицом. Оператор почему-то без скафандра, на нем новенькая темно-синяя форма, пилотка под погоном и на губах у него странная немного фальшивая улыбка.

И снова университет. У Стинов — уже бакалавр. Идет заседание кафедры. И…

Это последнее воспоминание вцепилось У Стинову в горло, не отпускало. У Стинов не хотел его, он сопротивлялся ему как мог и загнал-таки его назад, в темноту подсознания, и оно ушло, оставив после себя чувство чего-то непередаваемо мерзкого, грязного и вместе с тем ощущение, что вечный нестареющий молодой человек с пилоткой под погоном и в тот раз остался вполне им доволен.

«Не тому учился, не тому учил, не с теми воевал и всегда боялся, боялся. Боялся и хотел быть подальше от них. А они все равно подвели моей жизни свой итог. Все похоронил, от всего из-за них отказался, кроме дрожи, кроме глушащего все человеческое животного страха ничего не было. Думал, это спасет. А они все равно пришли. Не зря, значит, боялся. То есть нет. Раз так, то выходит, что боялся я их зря. Раз все так кончается, значит, все было напрасно, всю жизнь прожил, словно в кошмарном сне, приснившемся по ошибке. Потому что всегда трепетал перед теми, кого ненавидел».

Мысли эти обжигали, будто кипящий дождь. Да. Конечно! Конечно, он их ненавидел, ненавидел, хотя даже самому себе в этом не смел признаться. То, что он трус — он знал, то, что может предать из-за этого, выручая себя — тоже знал, и мог сказать сам себе в минуту, отравленную водкой и горечью безнадежности: «Ты трус, ты предатель». А вот ненависть никогда не находила выхода в словах, никогда не оформлялась во что-то конкретное и осязаемое, но всегда жила в нем рядом со страхом, и была сильнее этого страха, но страх не всегда побеждал, потому что У Стинов всегда был на стороне страха, а не на стороне ненависти. А теперь вот за ним пришли, уже поздно что-то менять, и когда на него наденут наручники и поведут, то в глазах у него опять будет стоять страх. В этом теперь никакого смысла, но глаза его не привыкли выплескивать во врагов ненависть, проклятые коровьи глаза… Что, что?

— Добрый день, говорю, господин профессор! — Сосед, занимавший четыре комнаты на втором этаже, контр-адмирал в отставке т'' Завацкий протягивал ему руку, и пальцы на ней чуть подрагивали, но лишь только потому, очевидно, что рука долго висела в воздухе, а У Стинов ее не замечал, как не заметил и возвращения соседа с его ежедневной неторопливой прогулки.

— Здравствуйте, адмирал, — У Стинов через силу ему улыбнулся. — У меня, вот видите, неприятности, так что, может, вам лучше…

— А я это сразу понял, как увидел машину на площадке и двух гамнюков в штатском у входа. От одного, кстати, действительно пахнет дерьмом. Господин обер-ротмистр, смею надеяться, в мои апартаменты вы своего поганого рыла еще не сунули? — безо всякого перехода обратился он к молодому человеку, который, оказывается, уже спустился со второго этажа и смотрел на т'' Завацкого удивленно, с большим интересом.

— Нет, сударь, — ответил он. — У меня предписание на осмотр всего дома, но, думаю, в обыске ваших комнат не будет необходимости.

— Ах, вы еще и думаете? Думать на вашей службе — привилегия тех, кто вас спускает с цепи! А ваши рабочие органы — нюх и слух! Умение думать для нижних чинов вашей фирмы — признак профнепригодности.

Лицо молодого офицера покрылось красными пятнами.

— Господин т'' Завацкий, если не ошибаюсь? — спросил он. — Вам не кажется, что для человека, снятого с командования эскадрой по причине политической неблагонадежности, вы излишне красноречивы?

Громила в этот момент почему-то вдруг встал. И т'' Завацкий, воспользовавшись этим, тут же подтянул под себя его кресло, удобно сел, вытянул ноги, откинулся. Не выражая никаких признаков неудовольствия, громила принес стоявший у стены стул и устроился на прежнем месте.

— Господин т'' Завацкий, — снова сказал молодой человек, подойдя почти вплотную к сидевшему адмиралу. — Я, кажется, понимаю, почему вы ведете себя с нами именно так.

— Радуюсь вашей сообразительности, — ответил т'' Завацкий и почему-то рассмеялся коротким злым смешком.