Читаем Подлодка полностью

Я оказываюсь там раньше шефа. Дождь усилился. Океанские брызги и ливень незамедлительно промочили мой свитер насквозь. Я так торопился, что забыл схватить свой плащ с крюка.

Слышу голос командира:

— Круто право руля. Курс — сто восемьдесят градусов!

Вахтенный, не дожидаясь моей просьбы, протягивает мне бинокль. Я начинаю осматривать тот же сектор, что и командир. Серые потоки дождя, и больше ничего. Затаив дыхание, я заставляю себя успокоиться и медленно начинаю вести оптику справа налево, оглядывая водяную завесу. Вон там, посреди серых струй, показалась линия с волосок толщиной, чтобы тотчас снова исчезнуть. Обман зрения? Игра воображения? Я глубоко перевожу дыхание, расслабляю колени, слегка встряхиваюсь, уравновешиваю бинокль на кончиках пальцев. Лодка подо мной вздымается. Я теряю направление, затем вновь ориентируюсь, беря пример с командира. Вон он, корабль.

Он вздрагивает и пляшет в окулярах бинокля. Мачта! Никакого сомнения в этом не может быть. Но видна лишь мачта, и никакого дыма из трубы, который должен был бы сопровождать ее? Лишь этот волосок мачты? Как пристально я не вглядываюсь, я больше ничего не замечаю; он как будто медленно уходит за горизонт.

Каждый пароход неотделим от столба дыма, который выдает его задолго до того момента, как покажется мачтовая антенна. Значит, это — не пароход.

Черт побери, куда он подевался? Вот я вижу его опять. Теперь я вполне могу разглядеть его невооруженными глазами. Я опускаю бинокль и ищу корабль — так и есть, я его вижу!

Командир кусает нижнюю губу. Он снова поднимает бинокль и говорит, обращаясь отчасти к самому себе:

— Черт! Эсминец!

Проходит минута. Мой взгляд прикован к тонкой линии над горизонтом. Я задыхаюсь от волнения.

Сомнений больше не остается: это радиомачта, значит, эсминец идет прямиком на нас. У нас нет шансов скрыться от них на поверхности, если только они не замедлят ход.

— Должно быть, они нас заметили! Черт их дери! — голос командира почти не меняется, когда он отдает команду тревоги.

Один прыжок, и я лечу вниз через башенный люк. Подошвы сапог гремят по плитам пола. Командир — последний. Он закрывает за собой люк. Не успев задраить его до конца, он приказывает:

— Погружение!

Он остается в башне боевой рубки. Ровным голосом он отдает распоряжения вниз, на пост управления:

— Следовать на перископной глубине!

Шеф выравнивает лодку. Стрелка манометра останавливается, затем медленно пускается в обратный путь по шкале. Рядом со мной в своем мокром плаще тяжело дышит Дуфте. Зейтлер и Бокштигель сидят за кнопками пульта управления рулями глубины. Их глаза не отрываются от столбика воды в приборе Папенберга. Первый вахтенный офицер наклоняется вперед, чтобы дать воде стечь с полей его зюйдвестки.

Никто не говорит ни слова. Лишь с кормы слышится электрический гул моторов, как будто доносящийся из-за обитой войлоком двери.

Голос командира над нами наконец нарушает молчание:

— Доложите глубину!

— Двадцать два метра! — отзывается шеф.

Столбик воды в Папенберге медленно понижается: лодка поднимается. Скоро объектив перископа выйдет из воды.

Лодка все еще не на ровном киле, так что шеф приказывает перекачать воду из носовой выравнивающей цистерны в кормовую. Постепенно лодка принимает горизонтальное положение, но не удерживает его. Волны бросают нас во все стороны. Тянут, толкают, пихают. Нелегко будет наблюдать за поверхностью через перископ.

Я внимательно прислушиваюсь, ожидая следующих распоряжений от командира, когда акустик докладывает:

— Эсминец на правом траверзе лодки!

Я передаю его слова наверх.

— Принято! — затем все так же сдержанно. — Занять боевые посты!

Акустик высовывается из радиорубки в проход, его расширенные глаза пусты. Падающий на его лицо свет превращает его в плоскую маску, на которой вместо носа — всего-навсего два отверстия.

Теперь лишь он да командир поддерживают контакт с внешним миром за пределами нашего стального цилиндра. Командир может видеть врага, акустик — слышать его. Все остальные — слепы и глухи.

— Аудиоконтакт усиливается — медленно уходит за корму!

Как будто ему сдавили горло, командир приказывает:

— Открыть аппараты с первого по четвертый!

Так я и думал: Старик собирается завалить эсминец. Он хочет красный вымпел — единственное украшение, отсутствующее в его коллекции. Я был уверен в этом, когда он распорядился поднять перископ после сигнала тревоги.

Вниз снова доносится его голос:

— На посту управления — шефу — держите эту глубину!

— Как он может сделать это в такую качку? — спрашиваю я сам у себя.

Мускулы на исхудалом лице шефа ритмично напрягаются и расслабляются. Как будто он жует жевательную резинку. Если лодка слишком поднимется, и верхняя часть ее корпуса высунется из воды — это катастрофа. Она выдаст нас врагу.