Читаем Под лапой. Исповедь кошатника полностью

На тот момент количество переездов за всю мою жизнь достигло шестнадцати – всего на четыре больше, чем у Медведя, а если считать переселение на шоссе М23 и оттуда, то всего на два. Учитывая, что я был старше Медведя на два десятка лет, ему пришлось намного хуже, и теперь его чутье улавливало малейшие намеки на упаковывание вещей. Купив новый фен или компьютер, мы спешили замести следы: у Медведя и так сложились двойственные отношения с картонными коробками, а после переезда в «Дьявольский домик» они стали едва не садомазохистскими. По его мнению, было лишь два варианта действий при виде коробки: писать на нее, если коробка – знак очередного переворота в твоей жизни, и свернуться в ней клубочком, если коробка пришла с миром. Иногда можно было забить на все и сделать одновременно и то и другое.

И я, и Ди, как никогда прежде, мечтали о том, чтобы нашим котам был ниспослан дар понимать человеческую речь. Мы многое отдали бы ради возможности спокойно объяснить им четверым, что эти перемены только к лучшему и что мы действуем в их интересах, как бы они в этом ни сомневались. Мне уже доводилось видеть взгляд «опять я буду новеньким в школе», в том числе и в зеркале, и теперь я понял, что он свойствен не только человеку.

Похоже, котам полюбился задний двор «Дьявольского домика», однако само строение, шаткое и мрачное, не вызывало у них приятных эмоций. Регулярные ночные завывания Ральфа хоть и не перебивали грохочущий техно-ритм по соседству, но становились все более настойчивыми. Расхаживая по крошечным комнатам, он словно зачитывал свои жалобы и на ходу вычеркивал озвученные из списка. «Р-ряу-у-у!» Вычеркиваем! «Бу-а-ау-ау». Сделано! «Гра-а-а-а-уу-у!» Есть! Джанет никогда не выставлял свою хандру напоказ, но нельзя было не заметить, что он прыгает на спину Медведю уже не так живо, как прежде. С Шипли, вполне радостным и, как обычно, общительным, тоже произошли серьезные изменения. Впервые услышав лай диджейского датского дога[14], Шипли распушился, став похожим на головной убор индейца; теперь шерсть так и застыла дыбом, будто броня, острые шипы которой можно привести в действие при первых признаках опасности.

Однако, как всегда, больше всего нас беспокоил Медведь. Да, он шипел и устрашающе вставал на задние лапы, если Шипли или Джанет переступали черту, однако я ни разу не видел, чтобы Медведь бросился на другого кота. Я думал, это просто физически невозможно.

Но судя по ранам на его теле, которые я обнаружил по возвращении Медведя с обхода территории «Дьявольского домика», он точно с чем-то сражался. От кончика левого уха шел порез сантиметра в три, и хотя Медведь вовсе не напоминал то жалкое существо, которое два года назад стащило у меня курицу карри – для этого ему пришлось бы скинуть немало килограммов и облысеть, – вид у него стал слегка потрепанный. И живот почему-то обвис – раньше такого не было.

– Ах, не волнуйтесь! У него просто вялые грудки! – воскликнула на последнем осмотре ветеринар, очень манерная дама с шотландским акцентом, вкалывая Медведю особое лекарство от блох. Она обхаживала его так, будто собиралась забрать себе. Несмотря на ее уверения, походка Медведя стала еще более настороженной: легко было понять, что он полон тяжелых дум, и в любой момент на него может свалиться мысль потяжелее, возможно даже в образе мультяшной наковальни с надписью «10 тонн!».

Откуда мне знать, спросите вы? Как я понял, что Медведь испытал момент невероятного, ничем не омраченного счастья, когда перед самым отъездом из «Дьявольского домика» шмыгнул в гостиную и, внимательно посмотрев мне в глаза, выпустил горячую ярко-желтую струю на редкие издания по восточно английскому фольклору? В юности я много общался с поклонниками инди-рока и сентиментальной битнической литературы, встречал кучу людей, которые утверждали, что депрессия – это извращенная форма счастья. Так кто сказал, что Медведь не может быть их кошачьим эквивалентом?

Хотя Медведь оставался, как всегда, угрюмым, за последние полгода в «Дьявольском домике» он проявил ко мне столько ласки, сколько я не получал от него за все предыдущее время. В Брантоне мне не удалось закрепить ту непостоянную связь, что образовалась между нами в Лондоне; причиной тому был убийственный гадящий и воющий ураган по имени Брюер, Шипли и Ральф. Зато когда я оставался один в кабинете на крошечной мансарде «Дьявольского домика» – я стал называть ее «башенкой» – и работал над мистическим романом о привидениях в Норфолке, стараясь не обращать внимания на ритмичный грохот музыки из-за стены и обдумывая план побега, Медведь открывал мне свою истинную натуру. Он прыгал ко мне на колени, и я гладил ему бока, что Медведю очень нравилось, ведь он тут же заводил свое щебечущее урчание.