Митя кинулся в барак. Клубы дыма охватили его. Сквозь дым он вдруг увидел пьяное и ненавистное лицо начальника полицейской команды. Пошатываясь и задыхаясь, начальник ощупью шел к выходу. Митя двумя руками с силой отпихнул начальника назад. Тот упал и остался лежать на полу без движения. Кто-то дико закричал за спиной Мити:

— О-о! Так ты…

И один из полицейских, выхватив пистолет, в упор выстрелил в Митю.

Вскоре к горящему бараку подошел лагерфюрер. Полицейские, протрезвев, жались друг к другу, страшась глядеть на разгневанное начальство. Не в их интересах было говорить, что произошел поджог, поэтому они сказали лагерфюреру, что пожар возник по неосторожности русского полицейского Кедрова, который и погиб в огне, как жертва своей халатности и беспечности.

Торопова вернулась в свой «лазарет» с полным ведром продуктов. Никогда еще не приходилось ей получать от Мити такого количества драгоценной пищи.

Накормив больных, она сделала переливание крови Шабалину. Лида, готовясь к этому, торопливо говорила, как бы утешая свою мать:

— Нет, мамочка, ты не думай, мне ничуть не страшно. Ничуть…

Старик Шабалин был совсем плох и безучастно относился ко всему. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, по временам бормоча:

— Сыночка бы мне увидеть… Гришу…

Но вот переливание крови было закончено — Шабалину ввели полстакана крови. Старик продолжал лежать не двигаясь. Он, кажется, заснул.

Мать уложила Лиду на нары и заботливо укрыла ее своим пальто. Легла рядом с ней, обняв ее.

На дворе поднялся ветер. Он жалобно гудел в трубе и стучал в стену куском разбитого ставня.

Лида не могла уснуть. Она вдруг спросила мать:

— Мамочка, как ты думаешь — папа наш жив?

— Он с заводом на Урал уехал. Успокойся, девочка…

— Но ведь он хотел на фронт пойти. Помнишь, как он говорил? Наверно, он на войне сейчас.

— Не знаю, девочка, ничего не знаю… Спи…

Неожиданно в окнах барака блеснул свет. Вот он засверкал ярче и ярче. Вероятно, где-то пожар. Больные зашевелились на нарах. Тамара, выбежав из барака, вернулась растерянная. Тихо сказала:

— Полицейский барак горит. — И, склонившись к Лиде, добавила: — Неужели это Митюшка сделал?

Больные, ковыляя, подошли к окнам. Но из окон «лазарета» не было видно барака. Виднелось лишь яркое зарево, и доносились крики, вопли и треск горящего сухого дерева.

Шабалин поднялся с нар. Неуверенно шагая, он подошел к окну и забормотал:

— Вот… началось возмездие… Теперь недолго ждать… Теперь уже скоро придут наши…

В окнах барака стало темнеть. Зарево исчезло. Черный дым поднимался к небу. Пожар, видимо, утих.

Больные снова улеглись на нары. Тамара, еще крепче прижав к себе Лиду, молчала. Лида сказала матери:

— Но ведь, может быть, это и не Митя поджег? А если Митя, то никто, может быть, и не узнает, что это сделал он. Тогда они ничего с ним не сделают…

— Не знаю, ничего не знаю…

— А почему ты плачешь?

На темных нарах неспокойно ворочался Шабалин. Во сне или наяву он шептал:

— Все получится как следует быть…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Капитан Ларинен получил назначение в дивизию, которая сейчас находилась в Восточной Пруссии.

Дорогой Вейкко с любопытством поглядывал по сторонам.

За рекой показался какой-то незнакомый город.

— А где же граница? — спросил Вейкко.

Шофер, улыбаясь, сказал:

— Граница будет в Берлине.

Ларинен усмехнулся:

— Да нет, я имею в виду бывшую границу с Восточной Пруссией.

— Да вот бывшая граница. — Шофер показал рукой на реку, которая осталась уже позади.

На берегу желтела доска, прибитая к столбу. На доске было написано по-русски: Германия.

Подъехали к городу. Какие странные дома. Узкие высокие окна. Крутые крыши с острыми куполами. Узкие улочки. Как все это не похоже на Карелию и на Россию.

В городе не было ни одного уцелевшего окна. На месте сорванных вывесок колыхались кумачовые плакаты: «Здесь начинается логово фашистского зверя», «Если враг не сдается, его уничтожают».

Шофер, обернувшись к Ларинену, спросил его:

— Ну, нравится вам, товарищ капитан?

— То, что мы вошли в Пруссию, мне нравится, — ответил Ларинен.

— Да уж городок, — избави нас от лукавого! — засмеялся шофер. — Сейчас проскочим его, а там повеселей будет — поля, сады… Ох и соскучился же я по своим рязанским полям! Одно хорошо — конец войны уже виден…

Ларинену наскучило ехать. Наскучили эти небольшие поля и сады. Нетерпеливо поглядывая в окно, он наконец спросил:

— Ну, где же штаб дивизии?

— Подъезжаем, — ответил шофер, показывая на небольшой кирпичный домик за оградой.

Из ворот вышел высокий офицер, старший лейтенант. «Какая знакомая фигура. Неужели это Матвеев? Да, это, несомненно, он!»

— Матвеев! — крикнул Вейкко.

Офицер обернулся и, узнав Ларинена, бросился к нему. Посыпались вопросы:

— Ну, как ты? Что? Откуда?

— Да вот получил новое назначение, — ответил Ларинен. — В эту дивизию. Ведь я теперь по политчасти.

— Уже не к нам ли назначают тебя — в саперный батальон? Вот было бы здорово!

— Вероятно, к вам, — улыбаясь, ответил Вейкко. — Сказали мне, что в саперную часть.

— Ну, значит, к нам! Я подожду тебя, вместе поедем…