КРИСТОФЕР КОУК

ПО  ВСЕМУ ДОМУ

ТЕПЕРЬ

Вот пустой луг посреди голого осеннего леса.

Деревья в лесу – дубы, клены, акации – пробиваются сквозь слой путаных кустов, бурых листьев, груды ломкого валежника. Наверху густо-синее небо, несколько далеких, полупрозрачных, быстро несущихся облачков – но лес достаточно густ, чтобы защитить от ветра все, что находится внизу, включая и луг. От опушки в чащу ныряет дорога – две колеи, разделенные травянистой полосой, изгибаются и исчезают в лесу.

Сам луг зарос высокой желтой травой и колючими плетьми, кое-где вытянулись молодые деревца, но центр открытого пространства занимает широкое прямоугольное углубление. Его края подперты разбитыми остатками бетонного фундамента. Под тонкой сеткой сорняков на дне едва виднеется бетонное крошево вперемежку с золой и шлаком. Опираясь о каменную кромку, торчит обгорелое бревно с мягким волокнистым исподом. Над ямой склонились два дуба, черные с той стороны, которая обращена к ней.

Иногда на лугу пасутся олени. Еноты и кролики есть всегда; они протоптали здесь свои извилистые тропки. По соседству живет лиса – рыжая, проворная. Ее нора, уходящая вглубь между древесными корнями, идеально выровнена и выглажена ее брюхом.

Иногда по дороге осторожно приползают легковые машины. Они тормозят на опушке. Приехавшие в них люди иногда выходят и прогуливаются по траве. Они щелкают фотоаппаратами, или рисуют, или перелистывают книги. Иногда они спускаются в яму, на старый фундамент. Очень немногие остаются на ночевку и жмутся поближе к костру.

Когда бы ни прибыли сюда эти люди, вскоре за ними следом появляется грузный седоволосый полицейский. Иногда люди говорят с ним, иногда даже кричат – но потом они всегда садятся в свои машины и уезжают. Полицейский провожает их взглядом. Когда они пропадают из виду, он едет за ними на старом, громыхающем патрульном автомобиле. Если стоит ночь, деревья вокруг словно прыгают и пляшут в свете его красно-синей вертушки.

Иногда полицейский приезжает, когда никого не надо прогонять.

Он останавливает машину и выбирается наружу. Медленно идет через луг. Садится на обломки бетона около ямы, смотрит в нее, смотрит в небо, закрывает глаза.

Когда он начинает шуметь, лес затихает. Все звери приникают к земле и навостряют уши, слушая, как человек воет и лает.

Это длится недолго.

Когда машина полицейского уезжает прочь по дороге, лес и луг еще некоторое время хранят молчание. Но потом их обитатели принюхиваются и покидают свои укрытия – кто с опаской, а кто одним прыжком. Носы утыкаются в землю, в мышиные норки. Кто-то ест, кого-то едят.

Здесь воспоминания хранятся в мышцах и животах, а не в сознании. Полицейский, и дом, и все те люди, что появляются и пропадают, не то чтобы забываются.

Их просто некому бывает вспоминать.

1987

Пряча подбородок от холода, шериф Ларри Томкинс повернулся спиной к патрульной машине с урчащим мотором и отпер ворота на въезде в Салливановский лес. Створки со скрипом распахнулись внутрь, и фары автомобиля высветили начало дороги до того места, где она, поворачивая, исчезала среди деревьев. Ларри распрямился, потом глянул направо и налево, вдоль полосы асфальта за ним. Других машин видно не было, даже на большом шоссе поодаль от ворот. Небо затянули облака – вполне мог пойти снег, – и поля позади терялись в безлунной тьме.

Ларри забрался за руль – приятно было снова очутиться в тепле, где уютно потрескивало радио. Он миновал ворота и покатил по лесной дороге, потом переключился с дальнего света на ближний. Стволы деревьев впереди потускнели, стали оранжевыми. В полумиле отсюда стоял дом старого Неда Баркера – ближе не было ни души, но Нед страдал бессонницей и частенько сиживал у окна спальни, глядя на Салливановский лес. Если бы Ларри включил фары, Нед бы его заметил. С тех пор как вышла книга Патриции Пайк – то есть уже три месяца, – Нед наблюдал за ведущими в лес воротами так упорно, точно это был его воинский долг.

После убийств, совершенных в декабре двенадцать лет назад, Ларри постоянно выгонял из Салливановского леса непрошеных гостей. Он ненавидел эти поездки, но должен был выполнять свою работу: кроме него заниматься этим было некому. Почти всегда нарушителями оказывались школьники из старших классов, которые приходили в дом убитых, чтобы налиться или наглотаться наркотиков, и хотя Ларри всегда бывал крут с ними, а самых упрямых забирал в участок, он понимал, что детям свойственно делать глупости, и винить их за это всерьез несправедливо. Когда Ларри было шестнадцать, он сам свалился пьяный с крыши амбара, сломав себе руку в двух местах, – и все ради того, чтобы произвести впечатление на девчонку, которая в результате так и не стала с ним встречаться.