Читаем По тылам врага полностью

— Не знаю уж, каким стилем я плыл, но ручаюсь, что скорость показал не меньшую, чем знаменитый пловец Ушаков на его коронной дистанции, — улыбаясь, рассказывал потом Булычев, не видя в своем поступке ничего примечательного.

...Во время перехода ветер засвежел. Шхуну, словно перышко, бросало с волны на волну. Обеспечивающий высадку лейтенант Гладков, вызвав меня на мостик, сказал, что подходим к условленному месту.

— Правда, за точность не ручаюсь. Определиться не по чему. Темень, хоть глаз выколи... [46]

Действительно, на плотно затянутом низкими тучами небе — ни звездочки. Недалекий берег, до войны сиявший по ночам огнями санаториев и домов отдыха, сейчас казался пустынным. Только на проходящем в горах шоссе нет-нет да появятся серебристые лучи фар автомашин Ничего, мы постараемся, чтобы и их было поменьше...

В спущенную с подветренного борта шлюпку уложили вещевые мешки с продовольствием, плащ-палатки, маскхалаты и все остальное из нашего немудреного хозяйства. Тепло распрощавшись с командой шхуны, расселись по банкам. Несколько взмахов весел, и шхуна словно растаяла в темноте.

Поначалу все шло хорошо. Но у самого берега шлюпка вдруг налетела на выступающий из воды камень. Следующая волна накрыла нас с головой. Схватив что попало под руку, до берега добирались уже по грудь в воде. Купание не из приятных, особенно если учесть, что дело было в декабре и что на каждом из нас были ватные брюки и телогрейка. Но самое неприятное состояло в том, что из всего взятого продовольствия нам удалось вынести на берег всего лишь несколько банок консервов. Волей-неволей приходилось становиться «на довольствие» к гитлеровцам.

Вычерпав из шлюпки воду, отправили ее обратно на шхуну, оборвав тем самым последнюю ниточку, реально связывавшую нас со своими.

Теперь мы оставались одни, лицом к лицу с врагом.

Осмотрелись... Высадились мы под высокой, метров в семь, скалой. Это хорошо. Если даже по верху и пройдет вражеский патруль, он нас не увидит. Вдоль берега тянется несколько рядов колючей проволоки. Примерно через каждые метров двести в ней оставлены неширокие проходы, но там наверняка минные поля. Благоразумнее всего было дождаться рассвета. Неподалеку от места высадки мы обнаружили три больших камня и укрылись за ними. Старший сержант Гончаров встал в дозор, а мы, раздевшись до белья, отжали брюки, телогрейки, вылили воду из сапог. Затем то же самое проделал Гончаров. Эх, теперь бы хороший костер!.. Но об этом можно было только мечтать.

С рассветом, когда мы уже готовились разведать ближайший из проходов в колючей проволоке, на скале, почти прямо над нами, послышались звуки губной [47] гармошки. Какой-то гитлеровец добрый час пиликал одну и ту же нудную мелодию, не предполагая, понятно, что у него нашлось столько невольных слушателей. А мы лежали, стараясь ничем не выдать себя. Думаю, что никогда еще никто из музыкантов не выступал перед более недоброжелательной, но в то же время и более терпеливой аудиторией.

Пока продолжался этот «концерт», совсем рассвело. В просветах туч показалось солнце. Теперь уже незаметно уйти в горы было невозможно. Мысленно проклиная злополучного «музыканта», я обратил внимание на бакланов. Занятые ловлей рыбы, они спокойно садились в нескольких метрах от нас. Если уж птица приняла укрывшихся маскхалатами моряков за камни, то гитлеровцы тем паче не обнаружат нас, разве только кто-нибудь из них подойдет к нам вплотную. Но какая-то доля риска неизбежна в боевой работе разведчиков. И мы решили остаться здесь, в камнях, до вечера.

Когда перевалило за полдень, на берегу вдруг появились два человека. Один направился в противоположную от нас сторону, а другой, в фуфайке и заправленных в постолы ватных брюках, шел прямо на нас, время от времени забрасывая в море накидку — небольшую круглую сетку со свинцовыми кольцами по краям, стягивающуюся в воде наподобие кисета продернутым в них шнурком.

— Свеженькой ухи, видите ли, захотел, — определил понимающий толк в рыбацких делах Буфалов.

«Рыбак» подходил к нам все ближе. По ругательствам, которыми он сопровождал свои «рыбацкие успехи», мы без труда определили, что это татарин.

— Эй, друг, подойди-ка!.. — окликнул я его. Татарин от неожиданности замер на месте и готов был закричать с испугу, но, увидев наведенное на него дуло автомата, молча направился к нам. Набросив на него маскхалат, мы стали расспрашивать его, откуда он. Выяснилось, что Ахмет жил в Кореизе. В кармане у него оказался выданный оккупантами пропуск для прохода на берег. Он поставлял в их столовую рыбу. Но на этот раз гитлеровцам не пришлось полакомиться свежей ухой. Ахмет пролежал вместе с нами дотемна среди камней, а потом вывел нас известным ему проходом в минных полях в горы. [49]