Читаем По прихоти судьбы полностью

Делаю глоток кофе, выхожу в Интернет, открываю ящик. Письмо от Тарвера, если он вообще присылал его, должно было прийти примерно два года назад. Сердце прокалывает игла знакомой невыносимой боли. То было самое черное время в моей жизни. Стараясь не окунаться в страдание, открываю третью страницу с письмами, потом четвертую, пробегая глазами даты. Ненужные письма из этого ящика я не удаляю — в этом нет особенной нужды. Поэтому он и забит перечнями книг из интернет-магазинов и приглашениями из объединения любителей искусства на разнообразные тематические вечера. Я не была ни на одном из них.

Открываю следующую страницу, смотрю на верхнее письмо. Оно пришло четырнадцатого июля, в тот самый день, страшнее которого у меня не было и, надеюсь, не будет. Сердце пронзает еще более острая игла, и от боли начинает немного рябить перед глазами. Опускаюсь на строчку ниже и вижу письмо от Тарвера с темой: «Прайс-листы». Рука уже движет курсор, подводя его к сообщению, когда взгляд падает на строчку под ним, и я вся будто леденею.

Моргаю, сглатываю, нагибаюсь вперед, чтобы лучше видеть. Нет, зрение меня не обманывает. Может, кто-то подшутил надо мной? Может, произошла какая-то ошибка, сбой в Сети, во времени, в кузницах судьбы, где выковывается участь для каждого смертного?

Нет, ошибки нет. Вмиг забывая про Тарвера и его дурацкие списки услуг, дрожащей рукой опускаю курсор ниже, щелкаю кнопкой мыши, промазываю, повторяю попытку и наконец открываю непрочитанное письмо, что преспокойно лежало в моем ящике все это время и только теперь, когда отправителя вот уже два года нет в живых, попалось мне на глаза.

— Брэд! — кричу я так громко, что звенит в собственных ушах. — Брэ-эд! — Меня всю трясет, в голове стоит гул, и никак не покидает ощущение, что со мной связались откуда-то из загробного мира. Кажется, что, если Брэд не выйдет ко мне сию секунду, я рухну прямо здесь, в заставленной разными ненужными вещами прихожей его дома, и больше никогда не поднимусь.

Брэд сбегает по лестнице со второго этажа, на ходу завязывая пояс халата и вытирая полотенцем мокрые волосы.

— Что стряслось?

Бросаюсь ему на грудь и разражаюсь безудержными удушающими рыданиями. Брэд прижимает меня к себе, гладит по голове, похлопывает по спине и ласково бормочет:

— Ну-ну… ну успокойся…

Он не из тех, кто с перепугу и из желания скорее все выяснить начинает кричать и трясти тебя: да что же, черт возьми, приключилось? Брэд первым делом утешит, а уж потом попросит все объяснить. Он проводит меня в гостиную, усаживает в кресло-качалку — лучшее украшение его одинокого дома, — садится рядом на стул и, покачивая кресло, гладит меня по руке.

— Водички принести?

Качаю головой.

— Может, выпьешь вина? У меня есть некрепкое, светлое, виноградное…

— Нет, не нужно вина… — Громко всхлипываю, содрогаюсь всем телом и останавливаю на соседе взгляд красных, широко раскрытых глаз, будто моля о пощаде. — Я… там, в ящике… — Голос обрывается, лицо искажается от очередного приступа слез, я отчаянно кручу головой, борясь с ним. Потом вскакиваю, хватаю Брэда за руку и тяну к выходу. — Пойдем, я кое-что тебе покажу…

На экране до сих пор висит открытое письмо. Мы с Брэдом стоим перед столом. Я только сейчас замечаю, что на нем расплескан кофе — когда я это сделала, не имею понятия. Плевать на кофе. Взгляд вновь приковывают к себе почти сверхъестественные печатные строчки:

Брэд морщится, качает головой, еле слышно чертыхается и перечитывает письмо еще раз, потом смотрит на меня.

— Что это? Откуда?

— Письмо, — говорю я, проглатывая застрявший в горле комок слез. — Я не видела его, представляешь? Понятия не имела, что последние слова Ричарда преспокойно лежат в ящике, которым я почти не пользуюсь. И еще долго, а может, и никогда не узнала бы об этом, если бы маме не понадобилась кое-какая ерунда. Представляешь, Брэд?