Читаем По прихоти судьбы полностью

Меня вдруг охватывает ужас. Я вижу эти снимки изо дня в день, и они становятся все более привычными, все меньше волнуют. Значит, когда-то я вообще перестану их замечать…

Человек жил на свете, был любим, строил планы. И вот вдруг уходит из этого мира. Жена сначала будто тоже наполовину не живет, потом свыкается с потерей, учится быть без мужа, радоваться, смеяться, воспитывать плод их любви… Потом отдаляется от трагедии настолько, что готова принять другого и тем самым будто сказать: я смирилась. Так и должно быть…

До чего все страшно и необъяснимо. Глажу любимое изображение двумя пальцами, зажмуриваюсь и переношусь мыслями сначала в день нашей с Ричардом встречи, потом свадьбы. Одно за другим всплывают в памяти лица гостей, родителей, теток и дядьев. Нет, самым главным в тот день было отнюдь не обилие улыбок, а странное новое и неизведанное чувство: теперь куда он, туда и я.

Приоткрываю глаза, снова смотрю на фотографию, прохожу на диван, сажусь и роняю голову на сложенные на коленях руки.

Воспоминания о Ричарде, только дай им волю, всякий раз воскресают во всей гамме пережитых в те дни чувств и надежд. Останавливаюсь на дне рождения Лауры, потом на семейном рождественском празднике — первом в ее жизни. Нам с Ричардом казалось, что в каком-то смысле и у нас это Рождество самое первое.

Короткие поездки на Кейп-Код, приемы гостей под открытым небом, запах поджаренных на огне хот-догов… И бесконечные, жуткие ночи ожидания, когда телефонных звонков приходилось ждать, затаив дыхание, и бояться как огня…

Отчасти я была настроена на подобный исход, отчасти к нему готова. А с другой стороны, чудовищная весть стала для меня кошмарной неожиданностью, буквально сбила с ног. От потрясения, страха и беспомощности я какое-то время жила будто в полубреду. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и отчаянно качаю головой. Нет! — сами собой шепчут губы.

Нет! — кричат новоиспеченные вдовы на всех языках мира в те мгновения, когда еще не сознают, что они уже не жены. Нет, безмолвно повторяют они до конца своих дней, когда возвращаются в самую черную в жизни минуту.

— Мама, — раздается прямо передо мной настороженно тихий голос Лауры.

Рывком поднимаю голову, выпрямляю спину и разжимаю пальцы.

Дочь смотрит на меня испуганно и так, будто, чтобы облегчить мою участь, готова на что угодно, даже встретиться лицом к лицу со злейшей в мире колдуньей. В ее ручке зубная щетка, со щетины свисает колбаска зубной пасты, которая вот-вот шлепнется на пол.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я, умудряясь говорить почти весело. — Как сумела настолько бесшумно подкрасться?

Лаура моргает, что-то прикидывая в своем наблюдательном детском умишке.

— Я… не старалась идти бесшумно. Так получилось, не специально… — Она кивает на свои босые ножки. — Потому что я без тапок и без туфелек.

Понимающе киваю. Колбаска со шлепком падает на паркет.

— Ой! — Лаура смотрит себе под ноги и. улыбается виноватой улыбкой.

— Почему ты пришла со щеткой? — спрашиваю я.

Лаура с шумом набирает в легкие воздуха и начинает часто моргать. Хитрит, отмечаю про себя я, но не подаю виду.

— Я почистила зубы один раз, — звонко отчитывается маленькая лиса, — а потом подумала, что надо почистить их снова, но выдавила слишком много пасты и пришла спросить, что с ней делать.

Пожимаю плечами.

— Бросать на пол в любом случае не стоило.

Лаура опять смотрит на бело-зеленую кучку у ног и хихикает.

— Она сама… сама соскользнула. А я хотела ее съесть или бросить в унитаз или утопить в раковине. Можно было даже ткнуть в нее пальцем и нарисовать на зеркале человечка, но ты бы снова стала ругаться.

Трехгодовалой малюткой она то и дело устраивала нам подобные сюрпризы — дотягивалась до тюбиков с пастой, откручивала крышки и, воображая себя художницей, разрисовывала стены, пол — все, на что падал взгляд. Вспоминая об этом, едва заметно улыбаюсь, но киваю и, как могу серьезно, отвечаю:

— Конечно, я бы стала ругаться.

Лаура быстро качает головой.

— Но я никого не нарисовала, а пошла к тебе, чтобы спросить… — Она прищуривается и, явно выбрасывая мысли о пасте из головы, всматривается в мое лицо. — Что тебе сказал Дэн?

Дэн… При упоминании о нем мою встревоженную мрачными воспоминаниями душу будто омывает кристально чистой водой и темнота отступает.

— Что сказал? — Повожу плечом. — Всего лишь пожелал мне приятных снов.

Лаура с сияющим лицом кивает.

— И мне пожелал. Значит, сны приснятся хорошие. Нам обеим.

Улыбаюсь.

— Обязательно.

Лаура начинает приплясывать, и розовые оборки на ее пижаме порхают как крылья бабочек.

— Знаешь, — говорит она, — он почти как папа. — Не то чтобы совсем… Но такой же веселый и с ним тоже интересно.

У меня от обилия впечатлений, воспоминаний и этих бесхитростных дочкиных слов начинает рябить перед глазами. Не знаю, что отвечать.

— Ты ему, наверное, нравишься, — осторожно добавляет Лаура. — А он тебе?

Густо краснею, в порыве странных чувств хватаю ее на руки и щекочу. Лаура смеется.

— Так нравится или нет? — сквозь хохот выдавливает из себя она.

Прижимаю ее к груди и целую в плечико.