Читаем По дороге к концу полностью

Остальные доклады в массе своей подобного же рода, в лучшем случае представляющие собой расплывчатые излияния. У микрофона — участник югославской делегации. Дамы наверху прилежно переводят его французский, но ни одно предложение до меня не доходит, за исключением утверждения, что у рабочего класса Югославии совсем иные — естественно, для нас непонятные и несравнимые с нашими — проблемы. Короче, Бог превратился в брошюру и доставляется вам на дом. Не успел оратор сказать и пары слов, как с югославской стороны стола уже полетели записки председателю заседания, который тут же просит присутствующих учесть, что выступающий говорил не от имени всей югославской делегации. У меня начинает закипать кровь. Почему никто не встанет и не скажет, что ни от кого здесь и не ожидают, чтобы он говорил «от имени делегации»? Я осознаю, но слишком поздно, что сам должен был это сделать. В это время политические умники-астрономы замечают напряжение в отдаленной от нас многими световыми годами группе и даже утверждают, что югославский оратор сказал что-то очень смелое. Возможно, но я это как-то пропустил.

Вторая половина дня пролетает удивительно быстро. Терпение и внимание публики просто изумляют, других слов я найти не могу. Если народ собрался только для того, чтобы взглянуть вблизи на знаменитых писателей, то через короткое время интерес бы уже потух. Литература, похоже, все еще интересует некоторых не вполне безнадежных людей.

После заседания я знакомлюсь с писателем Ф., который присутствует на Эдинбургском кинофестивале в качестве культурного атташе Нидерландов, и он приглашает нас — моих соотечественников Г., старого литературного вундеркинда X. М… больную обезьянку Н. и меня — в отель The North British чтобы там, по его словам, «малость употребить».

Малостей оказывается весьма немало, употребляем мы слишком быстро, потому что время поджимает: в шесть часов вечера нам опять идти на вечеринку к художнику Тому Митчеллу. Там, добравшись вместе с остальными на такси, при созерцании раскинувшегося под окнами квартиры в многоэтажке и ласкаемого солнцем Уоррендерского парка, я начинаю что-то слишком углубляться в мысли о бренности бытия, а это в свою очередь приводит меня к осознанию, что скоро я напьюсь в стельку. Я решаю поменять курс поведения и временно перехожу на тоник. Прием здесь самый сердечный. Хозяин, молодой человек с седой бородой, явно неплохо зарабатывает своими художествами, образцы коих, развешанные по стенам, не производят на меня особенного впечатления, но и не внушают отвращения; на ремонт и модернизацию квартиры он потратил штук десять, не меньше, прикидываю я, сидя в плетеном кресле, ноги утопают в медвежьей шкуре, оценивающий взгляд скользит по комнате. Бородач проходит мимо каждые минут пять с подносом, уставленным батареей бутылок, и «довольствуется судьбой, сколь то возможно, и бестревожен к вражде любой»,[45] несмотря на то, что в коридоре уже кто-то рыдает. Что, судя по опыту, отличает вечеринки в Соединенном Королевстве, так это длительные объяснения или регулярные фонтаны слез вместо обычной жажды разрушения или драки.

В помещении народу стало поменьше, и я, сидя на диване, вступаю в оживленный разговор с Мюриэл Спарк,[46] которая клянется, что я «могу попасть куда угодно, если только предупрежу заранее того-то и того-то, что хочу побывать на том или ином спектакле или концерте». Я благодарю ее за милый совет, хоть и очень рад, что никуда не хочу и не собираюсь тратить время на подобные мероприятия фестиваля. Со мной заговаривает невероятно толстый молодой шотландец в кильте и рассказывает, что хочет стать писателем, но что он «еще очень молод и только начал» и что каждый вечер в постели он говорит сам себе: «Arthie, Arthie, you've been eating far too much again today. And you've been drinking far too much, too, my boy».[47] И все это подано на странном — похожим на неправдоподобный гронингский[48] вариант английского — языке, который они называют шотландским. И только мне удается прийти в себя и побороть охвативший меня ужас, как он открывает набитый бумагами портфель из свиной кожи и раскладывает передо мной годовой выпуск литературного журнала на гэльском. Великая Тоска овладела бы мной даже в трезвом состоянии: я вдруг проникаюсь сочувствием ко всем этим ткачам-рукодельцам и мастерам художественных изделий и пролистываю издания, безуспешно пытаясь обнаружить смысл хоть в одном слове из текста.