Читаем Пловец Снов полностью

Георгий вообще внешне больше походил на читателя, чем на автора. Где землистый цвет лица? Откуда приличная одежда? Он выделялся на общем фоне, поскольку ему сразу стало ясно, что существование писателя имеет смысл, только если он вызывает сильные эмоции. Внутри Союза у молодого литератора выбор невелик. Вариантов, в сущности, два: можно поставить себя так, чтобы тебя жалели или так, чтобы тебе завидовали. Но жалко тут было слишком многих. Да и не хотел он жалости, ещё успеется… Потому, а также по нескольким другим причинам, выбрал второе. Конечно, грех, но ведь не для него, а для других… Скотское замечание! Наградил ближних грехом? Нехорошо. Это стало ещё одной причиной, почему Горенов стал появляться на союзовских сборищах всё реже. Тогда он со многими поссорился.

Распри между писателями – дело обычное. Литераторы, как грибы, размножаются спорами. Хотя это лучшие из них – как грибы, а худшие – как плесень. Георгий неоднократно становился свидетелем смертельных обид и ругани, которая, казалось, вот-вот закончится дуэлью. В этом, кстати, нередко участвовал Доминик Петухов. Случалось Горенову и разнимать драки. Но вот что поражало: через некоторое время, скажем, месяца через два, непримиримые враги, между которыми пульсировала смертельная неприязнь, подкреплённая обещаниями взаимного возмездия, спокойно начинали беседовать, шутить и обниматься. Именно тогда Георгий, наконец, осознал, какую важную роль в литературной жизни играет алкоголь. Сам он в те времена почти не пил, а потому ссорился с людьми навсегда.

Сейчас Горенов входил в дом писателя на Звенигородской со смешанными чувствами… Кстати, в Петербурге он называется именно так – «Дом писателя». Одного. Интересно какого? Каждого, безусловно, интересовал вопрос, не он ли тот самый автор? Если же это место предназначено для всех, то именование «Дом писателей» представлялось более логичным. Как в Москве – «Центральный дом литераторов». Не одного же. Тут уж вообще, каждый встречный-поперечный – «свой». А столичный «Дом писателей» – это жилое здание напротив Третьяковской галереи, в Лаврушинском переулке, где обитали Пастернак, Пришвин, Ильф с Петровым, Паустовский, Эренбург, Агния Барто и многие другие. Трудно не чувствовать, даже через десяток стен, что рядом столько прекрасного. Литераторы ощущали картины, картины ощущали литераторов. Нет, никогда эти два города не смогут договориться. Ведь очень попетербургски – «дом», в котором можно встречаться, проводить вечера, отмечать дни рождения, но где в то же время существует бюрократическая машинерия с охраной и кафкианским оттенком, и где никто не живёт.

С другой стороны, назовёшь «домом писателей» – и понабегут, понаползут, как тараканы на хлебные крошки. Начнут предъявлять права. Не выгонишь потом, дустом не вытравишь. Напишет имярек что-нибудь, напечатает за свой счёт и спросит себя: «Я ли отныне не литератор?» А удовлетворившись ответом, помчится на Звенигородскую… Раньше на Шпалерную приходили. Всегда шли, очень уж много в Петербурге писателей…

В легендарном особняке Шереметьева на Шпалерной улице Горенов не бывал никогда. В марте 1993 года там случился пожар. Не дотла, здание восстановили, вот только труженикам пера, которым советское правительство подарило его в 1936-м, помещения не вернули. Удивительное дело, особняком Шереметьева оно осталось, а «Домом писателя» уже нет. Будто сгорели как раз эти два слова.

Пожар был таинственным и странным. Только так и могла полыхать подобная организация. Гуманитарии обвиняли во всём электричество – дескать, плохая проводка. Прозаики пеняли поэтам – возгорание началось после их мероприятия, да и разошлись они подозрительно поздно. Неустроенные литераторы винили бандитов – особняк вспыхивал несколько раз, всё было очень похоже на поджог. В последнем Георгий нисколько не сомневался. Вот только, по его мнению, это сделал кто-то из тех, кому отказали в членстве, в приюте… Несчастный наверняка полагал, что «Дом писателя» – именно его дом.

Горенов был так уверен, поскольку сам вполне мог бы совершить подобное. Однако не потребовалось. Когда он переступил порог, его приняли в Союз быстро и легко. Правда, какой порог? В те времена все петербургские литераторы оставались «бездомными», ведь здание на Звенигородской им передали только в 2008 году, и то – в конце декабря. Впрочем, скитание – дело полезное для любого текста, даже для камерной истории о домоседе, действие которой происходит в одном помещении.

Ладно, допустим, Георгий пришёл к себе домой. Но куда податься здесь? В какую комнату? Сначала нужно зайти в туалет, чтобы не решать второпях. «„Нужно“ – в нужнике!» – кричал на него первый редактор много лет назад, настаивая, что в тексте подобному слову появляться нельзя. Смешной был дядька, формалист. Фраза: «Существовала насущная необходимость зайти в туалет», – казалась ему совершенно естественной в художественном тексте.