Читаем Плот "Медузы" полностью

— Минутку. Теперь вы понимаете, почему мне всегда претило ввязываться в политику. Так вот, в эту пору Сюмер был еще активистом партии, продавал «Юма-Диманш» у Сен-Пер-дю-Кайу и, приезжая в гости к Марилизе на своем «порше», предавал нас всех анафеме и забавлял крайностью своих суждений. Когда меня ему представили, он сделал вид, что не знает, кто я. И только к концу вечера, когда мы развалились рядом на диване, оба в подпитии, он заплетающимся языком спросил меня, не известный ли я путешественник. Мое тщеславие было уязвлено, но он, как видно, этого и добивался. Я объяснил, кто я, он посмотрел на меня не без насмешки: «Ах, так это вы автор «Медузы»! Занятно! Выходит — вы двоюродный брат Реми Провена?» Я опять был уязвлен, но в то же время решил, что мне повезло — я могу узнать у него адрес Реми. Однако первым делом я стал его расспрашивать о другом. Я был немного удивлен: что общего у Реми и этого коммуниста?.. Так я и узнал все неизвестные мне прежде подробности. Оказывается, Реми явился к Сюмеру, который возглавлял одно из партизанских соединений, действовавших в районе Гатинэ, и предоставил себя в его распоряжение. Они сразу подружились: «Мировой парень». Они не раз толковали о том, что побудило Реми стать участником Сопротивления. Само собой, у Реми было немало причин, но главная из них — желание восстановить честь. При этих словах Сюмер покосился на меня. Он увидел, что я не понял. Чью честь? «Да честь семьи, мсье, к которой, я полагаю, вы имеете честь принадлежать». Это что еще за гнусные намеки? «Ладно, — сказал он, — я заткнулся». Э, нет! Сказанного было слишком много или слишком мало. Но он заявил: «Дорогой мэтр, я не генеральный прокурор. Если вам не приходилось слышать о небезызвестном Атлантическом вале…» Я не мог смолчать: с моего отца снято обвинение. «Знаю, знаю. Но в сорок третьем году все это не было столь уж очевидным… Впрочем, что касается чести ваших родственников, вам, конечно, виднее. Не мне об этом спорить. И тем более с вами». Его тон весьма мне не понравился, но как я мог показать, что обижен? И потом, мне хотелось разузнать подробнее о Реми, о Бале. Прежде всего о Реми. Сюмер похрустел костлявыми пальцами. Единственное, что он мог мне сказать, — лучшего помощника ему бы не найти. Отличный парень. Всегда готовый идти на дело. И неизменно брал на себя самые трудные, самые рискованные поручения. Чудо, что он уцелел. (Молчание.) Правда, странно, доктор? Тихоня, рохля, чуть что готовый спрятаться под кровать…

— Люди меняются…

— Но все-таки согласитесь, очень уж неожиданная перемена. Тюфяк Реми в маки, с автоматом за спиной… Невероятно. Правда, не забудьте — я не хочу быть злым, но ведь сорок третий год, это уже Сталинград, победа перешла в другой лагерь… Впрочем, неважно. Сюмер замолчал. Я тоже. И вдруг у меня мелькнула мысль: «Его жена была с вами?» Вместо ответа он передернул плечами, не насмешливо, а скорее нервно: что, мол, за дурацкий вопрос! «Вы знали Балу?» Я ответил равнодушным тоном: «Немного. — И тут же спросил: Когда они поженились?» Он помолчал. «Да примерно за год до этого или что-то в этом роде. Когда Реми в Виши хлопнул дверью и бросил министерство». Я подумал: «Вот оно что!» Подумал: «Удивительно, как она любила, когда хлопают дверьми. Может, и ему она говорила: «Уведите меня». А его спросил: «Почему он хлопнул дверью?» Он с минуту глядел на меня: «Вы что же, ни о чем не знали, сидя в своей Германии?» Я ответил: «Нет», а он: «Ну, а когда вернулись?» Когда я вернулся, говорили разное, кто одно, кто совсем другое. Но он, конечно, хотел навести меня на разговор об истории с должностью начальника полевой жандармерии…

— Кто «он»? Что за история?