Читаем Плот "Медузы" полностью

Он сел в кресло рядом со мной. «Я полагаю, вы уже не в том положении, когда приходится вымаливать аплодисменты. А стало быть, вы обойдетесь без моих. Не подумайте, что я не ценю вашего таланта. Но если я признаюсь вам, что ваша «Медуза» мне не нравится, вряд ли это вас удивит». — «Если бы дело обстояло по-другому, я бы насторожился», — съязвил я. «И напрасно, возразил он. — Я мог бы не одобрять вашу книгу, но оценить ее свежесть и силу: в людях вашего возраста бунтарство всегда обаятельно. К тому же я не люблю слишком здравомыслящих молодых людей». Я отхлебнул глоток виски: «Но вы пользуетесь их услугами». Он не захотел поднять перчатку и продолжал прежним тоном: «Мои чувства к вам представляют странную смесь: вы внушаете мне тревогу и интерес. Когда я говорю «тревогу» — я имею в виду себя лично. Вы сейчас в том состоянии духа, когда можно наделать глупостей. И толкнуть на них других. Например, молоденькую, несколько экзальтированную девушку». Я пожал плечами: «Вы ее отец. Следите за ней». Он с минуту глядел на меня, беззвучно смеясь моей наглости. «Зачем вы разыгрываете грубияна?» — «А зачем вы разыгрываете смиренника?» Он перестал смеяться, хотя на губах его еще держалась улыбка. «Потому что в данный момент сила не на моей стороне. Когда у вас будет дочь, вы поймете, как легко ей надувать отца. Я не могу ни сопровождать ее, ни установить за ней слежку, ни посадить ее под замок — так ведь? Да и вообще мне претит стеснять чью бы то ни было свободу». Я звякнул льдинкой о край стакана. «Если не считать углекопов в ваших копях». На этот раз он отставил свой стакан. Хотя он не рассердился, в его улыбке появилась холодная настороженность. «Это вопрос серьезный. Хотите, я организую вам поездку в Вотрэ? Вы побеседуете с моими шахтерами. И спросите у них, стесняю ли я их свободу». — «Как будто они смогут отвечать то, что думают!» — возразил я. В его взгляде мелькнуло удивление. «Вас проведет профсоюзный делегат. Они будут высказываться начистоту». — «Возможно. А как насчет безработицы?» — «То есть?» — «На шахтах нет безработных? Никто не боится оказаться в их числе?» Он больше не улыбался. Выражение его лица стало серьезным, заинтересованным. «Какое-то количество безработных есть всегда. Но я…» «Значит, вы сами понимаете, что ни о какой свободе не может быть и речи».

Несколько мгновений он в задумчивости смотрел на меня. «Гм, — произнес он наконец. — Я не думал, что молодой поэт вроде вас…» — «…может интересоваться социальными вопросами. Успокойтесь. Я не собираюсь встревать в эти дела. Но я ненавижу лицедейство». Он пропустил дерзость мимо ушей. «А политикой интересуетесь?» — «Еще того меньше». Он медленно повертел в руках стакан, потом коснулся его донышком моего колена. «Но она интересуется вами, мой друг. И вы от нее никуда не денетесь». Он прочел в моем взгляде: «Зачем он мне это говорит?» На его губах снова появилась улыбка. «Война начнется в этому году, мой милый».

Шел тридцать девятый год. Война? Я не верил, что она может начаться. Он угадал это по моей гримасе. Он похлопал меня по коленке. «Не сомневайтесь, мой мальчик. Полагаю, вы все-таки кое-что слышали о некоем Гитлере? — Он, кажется, принимал меня за круглого идиота. — Ага, значит, все-таки слышали, — сказал он, обнажив в насмешливой улыбке клык. — Не подумайте, что я нахожу его таким уж опасным. Он способен навести порядок в европейском бараке. Но он слишком нетерпелив. — Он говорил о Гитлере так, как говорят о расшалившемся ребенке. — Никто не собирается вступать с ним врукопашную, но все же, если он будет слишком торопиться… Без драчки не обойтись, и на этом спектакле вы можете оказаться в первых рядах». Протянув ему пустой стакан, я небрежно сказал: «Все это касается только вас». Он взял у меня стакан, чтобы его наполнить. «Что именно?» Я: «Драчка. Это война ваша, а не моя». Он обернулся ко мне: «И не моя. Покачал головой. — Отнюдь не моя. Но я не могу ей помешать, так же как и вы».

Мои приятели с Монпарнаса и я, как все вокруг, рассуждали о Сталине, Гитлере, Судетах, Австрии, Чемберлене и Муссолини, но наши анархистские или, вернее, даже нигилистические убеждения мешали нам вкладывать в свое отношение к этому, как мы его называли, грязному делячеству хоть крупицу страсти. Бенеш, полковник Бек, Риббентроп, Даладье — мы всех валили в одну кучу. И многие из нас готовились дезертировать, если придется взять в руки оружие. Я все еще пользовался отсрочкой, как студент Училища древних рукописей, так что в случае чего у меня было бы в запасе несколько недель на размышление. В эту минуту я услышал голос Корнинского: «Бедный буржуазный мир в полном смятении. Он перестал понимать, кто может его спасти». Но мое терпение лопнуло. «Куда вы клоните?» — дерзко выпалил я. «К моей дочери, — ответил он. — Я боюсь, что она похожа на вас. Если вы воспользуетесь этим, чтобы заставить ее наделать глупостей, а потом разразится война и вы исчезнете, что будет с ней?»