Читаем Плоть полностью

Это было похоже на завуалированное приглашение. Мысленно я тяжело вздохнул. Университет изобиловал непризнанными чердачными писателями и поэтами. В большинстве своем это были обидчивые и страдающие люди; некоторые были талантливы. Когда-то я и сам грешил рассказами, но давно подавил в себе это патологическое влечение. Я понял, что критика мне удается лучше — это была наилучшая месть моему прошлому «я» и всем подобным мне.

Краем глаза я увидел, что в противоположном конце коридора появился Макс и направился в комнату отдыха. Я ощутил прилив нечестивого вдохновения.

— Знаете что, я вряд ли смогу быть вам чем-то полезен, но зато я знаю человека, который непременно вам поможет. Правда, он преподает на кафедре истории, но он чертовски сведущ в поэзии.

Кроме того, он может возбудить поэтические чувства, добавил я мысленно.

— Я не совсем…

— Как бы то ни было, вам следует встречаться с сотрудниками факультета. Некоторые из них удивительно человечны. Идемте, я вас представлю.

С этими словами я повел ее в комнату отдыха. Было видно, что она сомневается, но я был профессор, а она — студентка, и это склонило чашу весов в мою сторону. Да и как еще я мог переубедить ее?

— Здесь мы пьем кофе и сплетничаем о наших студентах.

Мне самому было удивительно, как я смог набраться духу привести сюда эту женщину. Еще удивительнее было то, что я и заговорил как Макс.

Сам он в тот момент, когда мы вошли, наливал себе бурду, называемую нами домашним напитком. На днях или раньше, если позволит бюджет, мы собирались купить кофе-машину. Но до этого — то есть в течение вечности — нам предстояло обходиться перколятором, издававшим странные звуки и цедившим в чашку коричневую жидкость, которую мы из самоуважения называли кофе. Макс как раз делал первый глоток, когда в поле его зрения попала Максина.

Внешне с ним не произошло ровным счетом ничего, но он, вероятно, слишком сильно вдохнул, засосав в себя изрядную порцию горячего кофе. Надо отдать ему должное — он не забрызгал пол этим благородным напитком, несмотря на то что тот был чертовски горяч. Мышцы его шеи судорожно сокращались в попытке проглотить жидкость.

Я — непонятно зачем — хлопнул его по плечу.

— Максина, это Макс Финстер. Макс, это Максина. Максина…

— Конклин. — Это было утверждение, а не вопрос, столь характерный для женщин Юга, которые произносят «меня зовут Элла Сью?» с такой интонацией, словно считают невежливым настаивать на этом факте.

— Максина будет писать дипломную работу на нашей кафедре. Я сказал ей, что вы можете поговорить с ней о поэзии. — Я отступил на пару шагов, чтобы лицезреть выражение глаз Макса.

Он ничем не выдал своего удивления. Он кивнул — конечно же каждый просто обязан посетить Финстера, записного поэта нортгейтских апартаментов. Он крепко (она сморщилась) пожал ей руку, и лицо его озарилось поэтической улыбкой.

— Что вы уже успели рассказать ей о нас? — спросил он.

— Факты, одни только факты.

— Знаете, никогда не угадаешь, где похоронены тела.

Определенно нет, если речь идет о телах, по которым ты прошелся за последний месяц, подумал я. Лучше бы ты позвонил сегодня Хэтти и Мэгги и сказал им, чтобы они больше не беспокоились. Мы продолжали болтать ни о чем, а Максина испытывала все большее неудобство, неловко переминаясь с ноги на ногу всем своим немалым весом. Я попытался вернуть разговор в русло поэзии, но Макс заговорил о каких-то факультетских делах, совершенно неизвестных Максине. Я помню, как мне, когда я был выпускником, приходилось иногда присутствовать на таких профессорских дискуссиях. Я тогда чувствовал себя одновременно привилегированным и брошенным на произвол судьбы. Очень легко впасть в заблуждение и предположить, что большие женщины велики во всем, но в действительности это не всегда так. У Максины, видимо, была весьма низкая самооценка. Что она вообще здесь делает? Зачем она здесь стоит? Скорее всего, это был всего лишь расчетливый ход Макса, который вдруг остановился на полуслове и взглянул на Максину так, словно только что ее заметил.

— Простите, но, кажется, все это не имеет никакого отношения к поэзии, не так ли? — Он посмотрел на часы, которые, по невероятному стечению обстоятельств, показывали ровно полдень. — Я хочу пойти пообедать. Как вы, Максина? Не хотите перекусить?

Максина начала, как положено, отказываться, говоря, что она не голодна, но в этот момент мы явственно услышали мощный рокот, доносившийся из ее желудка. Греки называли этот шум борборигмосом, но они были известные мастера давать названия чему угодно. Эта реакция сильно смутила саму Максину. Розовый румянец сначала залил ей щеки и уши, а потом — шею и руки. Мне было любопытно, порозовели ли груди и живот.

Макс выдержал паузу и нарушил тишину мастерской репликой:

— Бедная Максина. Вы совсем оголодали. Идемте со мной.