Но тут вышла эта неприятность с Элесеусом, с этим конторщиком, который припутался с своими благородными речами и тросточкой. Разве это поведение для помолвленной девушки, да еще в ее положении! Можно ли представить себе что-нибудь хуже! До сих пор Аксель не имел соперника в глуши, а тут положение переменилось.

– Вот тебе последние газеты, – сказал он. – И вот еще одна вещичка, которую я раздобыл для тебя. Посмотри, понравится ли тебе.

Она осталась равнодушна. Хотя оба сидели и пили страшно горячий кофе с блюдечка. Она ответила с ледяной холодностью:

– Бьюсь об заклад, что это золотое кольцо, которое ты обещал мне больше года.

Но тут она промахнулась, потому что действительно это было кольцо. Но не золотое, и такого он ей никогда не обещал, это она сейчас выдумала, а серебряное с двумя изображенными на нем позолоченными руками, значит, тоже хорошее и с пробой. Но ах эта злополучная поездка в Берген! Барбара видела там настоящие обручальные кольца, попробуй-ка втереть ей очки!

– Это кольцо можешь оставить себе, – сказала она.

– Да чем же оно плохо?

– Плохо? Ничем оно не плохо, – ответила она, встала и принялась убирать со стола.

– Для начала ты возьми это, – сказал он, – соберемся с деньгами, куплю другое. – На это она промолчала.

Но все равно в этот вечер Барбара была ужасная злюка. Неужто за новое серебряное кольцо не стоило хоть сказать «спасибо»? Должно быть, это щеголь конторщик перевернул ей мысли. Аксель не мог удержаться, чтоб не сказать:

– Да расскажи ты мне, зачем этот Элесеус сюда бегает? Чего он от тебя добивается?

– Добивается от меня?

– Ну да, неужто он не понимает, в каком ты положении? Неужто не видит по тебе?

Барбара резко повернулась к нему лицом и сказала:

– Ага, ты думаешь, что привязал меня к себе, но вот увидишь, это окажется вздором.

– Ну да? – сказал Аксель.

– Да. И увидишь, что я уеду!

Аксель только усмехнулся на это, и даже не очень широко и открыто, чтоб не задеть ее. Потом сказал успокоительно, как ребенку:

– Ну будь же умница, Барбара. Ведь мы же с тобой знаем. – И разумеется, поздно ночью кончилось тем, что Барбара смирилась и даже заснула с серебряным кольцом на пальце.

Все опять наладилось.

Для тех-то двоих в землянке наладилось, но с Элесеусом было хуже, он никак не мог пережить нанесенную обиду. Не имея понятия об истерии, он решил, что его обманули по чистой злобе, Барбара из Брейдаблика вела себя чересчур уж дерзко, пусть она хоть десять раз была в Бергене!

Фотографию Барбаре он отослал таким способом, что сам отнес ее однажды ночью и просунул на сеновал, где спала Барбара. Он сделал это вовсе не в грубой и невежливой форме: долго возился с дверью, чтоб разбудить Барбару, а когда она приподнялась на локте и спросила: «Что же, ты нынче и дороги не найдешь?» – то семейный характер этого вопроса кольнул его, как иголка или как шпага, но он не закричал, а только тихонько подбросил карточку на пол.

А потом пошел своей дорогой. Пошел? Собственно, он прошел несколько шагов, но потом побежал. Он был так взволнован, так расстроен, сердце у него колотилось. У кустов он остановился и оглянулся назад. Нет, она не вышла. А он почти не надеялся! И если б с ее стороны хоть чуточку ласки! Да и какой черт побежал бы, если б она погналась за ним по пятам, в одной рубашке и юбке, в отчаянии, убитая тем, что наделала, и своим чисто семейным вопросом, предназначенным не для него.

Он пошел домой без палки и не посвистывая, нет, он был уже не молодцом.

Кинжал в груди – не безделица.

На том все и кончилось.

В одно воскресенье он опять пошел, только посмотреть. С болезненным и невероятным терпением он лежал в кустах, прислушивался и вглядывался в сторону землянки. Когда жизнь и движение наконец проявились там, то словно для того, чтоб совсем доконать его. Аксель и Барбара вышли из землянки и вместе направились в хлев. Они были сегодня очень нежны друг с другом, переживали блаженные минуты, шли, обнявшись. Он собрался помочь ей в хлеву.

Скажите, пожалуйста!

Элесеус смотрел на парочку с таким видом, будто все потерял, все пропало.

Может быть, он думал: она идет рука об руку с Акселем Стремом; как она до этого дошла, я не знаю, когда-то она обнимала меня! Вот они скрылись в хлеву.

«Ах, так? – сделайте одолжение! Наплевать! Неужели он будет лежать в кустах и страдать? Этого еще недоставало, – лежать носом в траве и позабыть самого себя. Кто она такая? Он же, во всяком случае, то, что он есть. Наплевать еще раз!»

Он вскочил на ноги. Потом отряхнул вереск и сор со штанов, выпрямился и еще постоял. Гнев и задор его разрешились странной выходкой. Он впал в отчаяние и запел довольно неприличную песенку. И у него было совсем особенное выражение лица, когда он усердно старался петь, как можно громче, самые непристойные куплеты.

<p>Глава XIX</p>

Исаак вернулся из села с новой лошадью.