Читаем Плюшевый мишка полностью

— Видишь ли, беда с людьми вроде тебя — слишком вы много знаете, с вами все тесты идут насмарку. Если я ставлю вопрос — ты ясно видишь, какие умозаключения я могу вывести из твоего ответа. Что, разве не так?

— Разумеется, так.

— Следовательно, ты постараешься дать такой ответ, чтобы я вывел нужное тебе заключение. Тебе в твоей специальности везет куда больше. Даже если женщины пытаются тебе лгать, ты располагаешь конкретными доказательствами.

— Бывает, что они обманывают и меня.

— Ну, разве что ненадолго. Я колеблюсь между двумя советами, которые мне хочется тебе дать, хотя знаю заранее, что ты не примешь ни тот ни другой.

— Все равно, говори.

Теперь Шабо уверился, что его друг ничего не понял.

Он думает, что это обычный случай, который со временем можно излечить. Ему даже в голову не приходит, что через несколько часов наступит кризис.

— Первый совет. Завтра же утром ты садишься в поезд или в самолет, предпочтительнее — с хорошенькой женщиной, и проводишь несколько недель где угодно — в Венеции, в Неаполе, в Испании или в Китае. Сам выберешь, какой климат тебе больше нравится. Никому не даешь адреса. В общем, устраиваешься так, чтобы тебя оставили в покое. Ну, конечно, ты на это не пойдешь. Я уже привык к таким, как ты. Никогда еще не встречал человека, который может допустить, что без него обойдутся, что его присутствие не такая уж необходимость и что от его отъезда не перевернется мир. Ты ведь из таких, верно?

— Почти угадал.

— Итак — второй совет. Завтра с утра ты приходишь ко мне на работу, и мы делаем серию анализов, рентгеноскопии, тестов, всей этой ерундистики.

После чего, когда ты совершенно успокоишься, ты будешь заходить ко мне сюда просто поболтать с глазу на глаз, два-три раза в неделю, как это было с твоей дочкой. Или для этого ты вряд ли найдешь время?

Тон его голоса изменился, как изменилось выражение глаз за толстыми стеклами. Если с виду он по-прежнему остался участливым, славным парнем, немного скептиком, то теперь в нем чувствовался как бы настоятельный призыв и молчаливое обещание, что он все поймет и все примет.

— Не отвечай сразу… Ты нуждаешься в незамедлительном отдыхе — это просто бросается в глаза, и сколько бы я ни повторял одно и то же, вряд ли для тебя в этом будет что-то новое… А вот насколько это серьезно…

Пока, думаю, причин для опасений нет, хотя мне нужно узнать о тебе немного больше…

А как бы он заговорил, если бы знал, что у Шабо в кармане пистолет?

Отпустил бы он его с такой легкостью? Он даже не попытался удержать его.

Может, он и хотел расспросить Шабо поподробнее. Но, будучи другом и коллегой, не решился настаивать.

Когда Шабо встал, Барнакль спросил:

— Ты на машине?

— Нет.

— Я вызову такси.

— Поймаю на улице.

— В этот час они ходят редко.

Он решил вызвать такси по телефону, а это означало, что он не так уж спокоен за друга.

— Может, ты согласишься переночевать? — он указал на кушетку для пациентов.

Было «горячо», как говорят дети в известной игре. Еще несколько вопросов, несколько ответов — пусть самых осмотрительных, — и Барнакль не отпустит его.

Но Шабо еще чувствовал себя в силах вести тонкую игру; естественным жестом он закурил сигарету и непринужденно спросил, пока друг у телефона ждал ответа:

— Все еще не женат?

— И никогда не женюсь!

— Ты не переменился…

— Ну, разве что в этом… — Он провел рукой по голому черепу, покрытому коричневыми пятнами. — И в этом… — Он похлопал себя по выступающему животу. — Алло! Вы можете прислать такси на угол улицы Коленкур и Местр? Минутку… Ты поедешь прямо к себе? Ты по-прежнему живешь в Отейле?

Шабо солгал, сказав «да», и при этом испытал утонченную радость, что обманывает старого друга. В сущности, мысль посетить Барнакля — почти гениальная, заключительное звено в длинной цепи свидетельств. А что может быть сенсационнее, чем свидетельство психиатра? Он внутренне расхохотался.

— Что это тебя так развеселило? — спросил Барнакль, заметив, что Шабо улыбнулся.

— Так, ничего… Вспомнилось…

Он испугался, что чуть не выдал себя, потому что Барнакль нахмурился.

Чтобы как-то объяснить свое неожиданное веселье, он тут же нашелся:

— Я подумал о двух женщинах, которых только что встретил у своего шурина, это две американки, мать и дочь… Впрочем, долго рассказывать, а тебя, я думаю, ждут…

Он поспешил уйти, он не был уверен, что не проговорится. Его так и подмывало бросить Барнаклю вызов, сказать слишком много, но все же недостаточно для разгадки — пусть его мечется от одного решения к другому.

Он чуть было не ввязался в опасную игру, причем с таким человеком, которому хватило бы обмолвки, даже взгляда… Поэтому он избегал смотреть на него.

— Зайду на днях, если только мои пациентки не пустятся наперебой рожать…

— Я всегда дома после полудня и почти всегда — вечерами.

Дверь была открыта. Рука потянулась к кнопке лифта.

Он мог еще рассказать. Потом все будет кончено. Он будет предоставлен самому себе. И ничто больше ему не поможет. Он понимал это и жалел себя.

Лифт поднимался, но никто не обязывает его входить в лифт, как никто не обязывает садиться в такси, ждущее у парадной.