Читаем Плюшевый мишка полностью

Пусть выбирает судьба. Он поднял голову, ничего не видя перешел улицу и только тогда заметил на последнем этаже освещенное окно. И хотя он не был уверен, что это то окно, он позвонил, пробормотал консьержу имя Барнакля и вошел в узкий лифт, где ему пришлось зажечь спичку, чтобы найти нужную кнопку.

На площадке он услышал музыку — Бах, фортепианные вариации Гольдберга — и уже не колебался, хотя его внезапно поразил страх обычного пациента, в последний момент готового удрать.

Ему открыл Барнакль, в коричневом шерстяном халате, из-под которого выглядывала мятая пижама. С тех пор как они виделись в последний раз, он облысел, лишь на висках осталось немного волос, отчего он еще больше стал похож на Рыжего из цирка. Он располнел.

И все же, несмотря на его смешной, почти карикатурный вид, было что-то необычное в том, как он встретил Шабо. В последнее время, и в особенности сегодня, с самого утра люди, даже незнакомые — и в версальском кафе, и в баре на площади Клиши, — смотрели на него изумленно, словно были поражены болезненностью или выражением его лица, и почти все спрашивали, что с ним.

Барнакль, который за секунду до того читал научный журнал под музыку Баха, встретил его так, как будто сейчас не полночь и его старый товарищ имеет обыкновение часто забегать к нему в это время.

— Входи. Не обращай внимания на беспорядок.

Он курил старую трубку, которая при затяжке издавала неаппетитное сипение. Два стола загромождала установленная им самим звуковая аппаратура с протянутыми во все стороны проводами, реостатами, предохранителями и тремя громкоговорителями, один из которых висел на стене прямо над картиной, изображающей коров на лугу.

Книги и журналы громоздились до потолка, на стуле стоял поднос с пустой бутылкой из-под пива и стаканом.

— Садись.

Одна из дверей была приоткрыта, и в темноте другой комнаты, как показалось Шабо, послышался шорох ворочающегося в постели тела и полусонный вздох. Должно быть, Шабо не ошибся, потому что Барнакль встал и закрыл ту дверь.

— Не выпьешь ли стаканчик пива?

Если бы было заметно, что Шабо пьян, разве друг предложил бы ему выпить?

— Спасибо, не хочется.

Он не жалел, что пришел. Но, как многие больные на приеме у врача, он уже больше не чувствовал тревоги и недоумевал, зачем пришел и что скажет.

Барнакль протянул ему кисет с табаком:

— Ах да, ты ведь не куришь трубку. А сигареты у тебя есть?

С самым непринужденным видом он стал рыться в куче разнородного хлама.

— Не знаю, как ты, но при той жизни, которую мы вынуждены вести, у меня для чтения журналов, чтобы не отстать, остается только ночь.

При этом он, несомненно, изучал его исподтишка, и Шабо, понимая это, восторгался, с каким профессиональным мастерством его друг это проделывает.

— Я колебался, заходить к тебе или нет. Ты мне, наверное, не поверишь: мне пришло это в голову внезапно, минут пятнадцать назад, когда оказался на площади Клиши.

Как бы он ни хорохорился, но вел он себя как обычный пациент, и так же принуждал себя улыбаться, чтобы показать, что он ничуть не волнуется.

— В общем, я хотел спросить у тебя насчет одной вещи, которая случилась со мной сегодня днем, и я, по правде говоря, тревожусь.

Он был доволен тем, что высказал все это непринужденно, спокойно, без труда складывая фразы и находя точные слова.

— Я принимал у своей пациентки роды без анестезии, по методу психологического обезболивания. Ты ведь знаешь — здесь используется старая теория условных рефлексов и, следовательно, только от врача-акушера зависит родовая деятельность пациентки: с помощью ключевых слов он в нужный момент подсказывает ей, что делать.

Пользуясь этим методом, я принимаю роды уже много лет, так рожают процентов тридцать — сорок женщин, поступающих в мою клинику.

Так вот, сегодня, в самый критический момент, случилось то, что я назвал бы… пробелом. Я знал, где нахожусь и что мне надлежит делать, но у меня вдруг выскочило из головы нужное слово и я не мог вспомнить нужный жест…

— А раньше с тобой никогда такого не случалось?

— Никогда.

— А при других обстоятельствах, я хочу сказать — на улице, за столом, среди людей, тоже не было ничего подобного? У тебя никогда не возникало ощущения, что ты находишься в определенном месте и в то же время тебя там нет, ты словно отсутствуешь или действуешь в нереальном мире?

— Довольно часто, особенно в последние годы.

— Никаких расстройств нейровегетативной системы?

Желудок? Кишечник?

— Боли в желудке, временами. Рентген язвы не показал.

— Ты часто проходишь осмотр?

— Понимаю твой вопрос. Да. Но ты не думай, я не ипохондрик.

— Как у тебя с давлением?

— Низкое. Около одиннадцати на семь. И много раз опускалось до десяти.

— А раньше?

— От тринадцати до четырнадцати.

— Не возражаешь, если я тебе сейчас измерю давление? Иди сюда.

В кабинете царил такой же развал, как в гостиной, кожа на креслах и на кушетке износилась, как на отцовском вольтеровском кресле в Версале.

Но, как ни странно, это создавало благоприятную, успокаивающую обстановку. Казалось, что все эти вещи тебе давно знакомы. Хотелось держаться просто, без церемоний.

— Мне лечь?