Читаем Плюшевый мишка полностью

— Твой дед как раз был служащим, — медленно ответил Шабо, разглядывая сына с таким видом, словно собирался поставить ему диагноз.

— Знаю. А ты — врач. Вот и прекрасно. Значит, один врач в семье уже есть.

— Но я никогда не настаивал…

— Верно! Ну а если я не собираюсь быть ни врачом, ни адвокатом, ни инженером и ничем другим в том же роде, то, следовательно, нет никакой необходимости, чтобы я надрывался зря из-за выпускных экзаменов. Кому сейчас нужны экзамены на бакалавра, даже правительство уже который год собирается их отменить. Я и так отстал на год из-за того, что в тринадцать лет долго болел…

Жанина меняла приборы, и звон посуды смешивался с голосами. Давид, высказав самое трудное, сидел с красным лицом, ожидая, как отец воспримет его слова, прежде чем продолжать свою речь.

В какой-то миг показалось, что Шабо «отсутствует» и разговор на том и закончится. Но он все же спросил тем же тоном, каким обращался к ученикам:

— Что ты думаешь делать?

— Я хочу стать репортером.

Должно быть, Давид ожидал бури и растерялся, не встретив сопротивления; самообладание далось ему с трудом.

— В эту профессию лучше вступать смолоду… Конечно, далеко не сразу меня начнут посылать в Южную Америку или в Китай, не сразу доверят интервью с главами правительств… На первых порах я попробую себя в спортивной хронике… Там нужны молодые, а я довольно хорошо разбираюсь в спорте…

— Кто это вбил тебе в голову?

— Никто. Я уже давно думаю об этом.

— Ты уже обращался в редакции газет?

— Нет, я хотел предварительно поговорить с тобой, но меня обещает поддержать Карон.

— Жан-Поль сказал только… — вмешалась Лиза.

— Он сказал, что представит меня редактору спортивного отдела своей газеты и что в его команде всегда найдется место для толкового парня.

Что, не так?

— Так.

— Ты что, часто ходишь к Карону?

— Довольно часто. Правда, он старше меня, но он свой в доску.

— Где ты с ним познакомился?

— У нас дома.

— Вы с ним встречаетесь в городе?

— Ив городе, и у него. Отец снял для него студию у площади Звезды.

— Ты ходишь к нему вместе с сестрой?

— И с ней, и сам по себе.

Окончательно осмелев, он продолжал:

— Если я говорю с тобой об этом уже сейчас, то потому только, чтобы ты потом не разочаровывался. Меня определили в класс изучения права, может быть, из-за тебя, но с тех пор как я там, я запустил уроки, как никогда прежде. Учителя уже знают, что им со мной ничего не поделать, и притворяются, будто не видят, что на их лекциях я читаю. Если тебе, конечно, нравится, чтобы я делал вид, будто готовлюсь к экзаменам, которые даже не собираюсь сдавать…

— Замолчи, Давид, — кротко вступилась мадам Шабо.

Но мальчишка не мог больше молчать. Его понесло:

— Я знаю, что обманул твои надежды, что, может быть, делаю тебе больно, а впрочем, не понимаю — почему тебе должно быть больно? Если ты знаменитый профессор, это еще не значит, что твой сын обязан быть гением. А что касается денег, так я их у тебя не прошу. Сам как-нибудь устроюсь. И нечего требовать от меня больше, чем от моей сестры. Когда Элиана в шестнадцать лет решила заниматься на драматических курсах, ей же никто не препятствовал, а ведь…

Он прервал себя, повинуясь взгляду матери. Сейчас Элиане было девятнадцать. И если она еще не дебютировала ни в театре, ни в кино, то ей случалось исполнять второстепенные роли на телевидении.

Ну а что касается недомолвки Давида — дело ясное. Элиана не только не избегала любовных приключений со своими приятелями, но даже хвалилась, что потеряла невинность со своим преподавателем — довольно известным актером; она до сих пор была его любовницей.

— Не хочешь еще баранины?

— Спасибо.

— Можете убирать со стола, Жанина.

Шабо чувствовал в кармане тяжесть пистолета и лукаво улыбался, так как не испытывал ни малейшего желания воспользоваться им. Поведение его удивляло всех, в особенности жену.

— Когда ты бросаешь лицей?

— Думаю походить до рождественских каникул.

— Ну что ж, у тебя есть время подумать.

— Попытаюсь. Но уже все обдумано.

— В таком случае не будем больше об этом говорить.

Может быть, он поступает малодушно, но он убежден, что — бороться бесполезно. Вот и с Вивианой он не боролся. Он даже не осмелился спросить у нее, что сталось с молоденькой эльзаской, с его Плюшевым Мишкой.

Однажды она исчезла, и он ничего не сказал. Она пришла потом утром в клинику, чтобы повидать его, а он, зная, что ее к нему не допустят, не сдвинулся с места.

Наконец, она бросилась в отчаянии к его машине в тот грозовой вечер, а он захлопнул перед ней дверцу.

Он сидел за столом, и домашним казалось, что он им улыбается. Они исключили его из своего круга — или он сам себя исключил и даже не заметил этого. Не все ли равно, кто виноват. Главное, к чему это привело.

— Ты не хочешь сладкого?

— Спасибо. Кофе пусть принесут в кабинет.

Еще не было двух, и Вивиана еще не приехала. Ему не хотелось пить.

Ничего ему не хотелось. В традициях медицинского мира, на столе у него стояла в серебряной рамке фотография его троих детей. На стенах, между палисандровыми книжными полками — картины известных, а иные — знаменитых художников.