Читаем Плюс один полностью

Всё ли в порядке с мамой? Я вдруг понимаю, что с ней что-то случилось: она умирает, вот прямо сейчас, лежит на полу в ванной, раскинув тощие руки и загребая пол, и выкрикивает мое имя, призывая меня прийти ей на помощь. Она уронила фен в ванну и потянулась за ним; кусок хлеба застрял в тостере, и она попыталась достать его ножом. Когда мне было 6 лет, у меня поднялась температура, и она осталась со мной, сидела на краю моей кровати и кормила меня ванильным мороженым с серебряной ложечки из набора, который доставала только для гостей. Я помню те ощущения, когда лежишь больная: воздух спертый, алюминиевые жалюзи задернуты в тщетной попытке укрыться от жары, которая всё равно проникает в каждую клеточку твоего тела. Я тогда стала легкой, как воздух, взлетела и почти смогла увидеть свое тело с наблюдательного пункта на потолке. Я слышала тихие мамины шаги – она занималась какими-то делами. Складывала белье, подметала. Делала яичницу. Звук бьющейся скорлупы вернул меня в постель. Мама подоткнула одеяло и поцеловала меня в лоб. Я помню тысячу проявлений ее любви, оставшихся без благодарности и без отплаты. А теперь из-за меня она умрет.

А может, это Джил? Может, ее смерть я предчувствую? Она моложе меня, поэтому, скорее всего, она упадет. Люди постоянно умирают, поскользнувшись и размозжив себе голову. Или автокатастрофа – наверное, это уже случилось два или три часа назад, но никто не подумал мне позвонить, потому что они всё еще пытаются вернуть ее к жизни, эти красивые врачи в белых халатах, кричащие: «Интубируем!» или «Срочно третью группу!» Наверняка всё произошло из-за этого придурка Гарри. Они пошли на очередной скучный прием, устраиваемый его компанией, он напился, и она села за руль. А Джил плохо водит машину: она слишком тушуется, слишком нервничает, да и машина у них размером с небольшую квартиру, что тоже не помогает. Скорее всего, шел дождь – я слышу, он и сейчас идет, – и в темноте она свернула на светофоре направо, а поворота там нет, и черный седан – глупо ездить на машине такого цвета в такую погоду – выехал на желтый и вмазался прямиком в водительское сиденье, на котором сидела она. Гарри, естественно, отделался легким испугом, с другим водителем тоже всё в порядке, а вот ее раздавило в лепешку. Я знаю, всё так и есть. Множественные переломы, лицо изувечено.

Теперь, когда Джил не стало, мне так многого будет не хватать. Игр, которые мы придумывали в детстве, – всего этого уже нет. Помню, мы играли в такую игру: выбирали себе будущего мужа и тренировались писать свое новое имя. Представляли свою будущую жизнь. Когда ей было десять, она непременно выбирала себе какого-нибудь рок-певца и всё о нем знала: второе имя, любимое блюдо – всё, что ни спроси. Она читала об этом в музыкальных журналах. А я ничего ни о ком не знала, разве что о книжных героях, поэтому моими мужьями в разное время побывали Саймон Темплар[7], Питер Уимзи[8] и Эллери Квин[9]. Я уверяла Джил, что это настоящие мальчики, которые в меня влюблены, и что они живут в соседнем квартале. А она, поскольку была младше, даже не думала сомневаться в моих словах. Тогда она лишь смотрела на меня, хлопая глазками, словно три лишних года наделили меня бесконечной мудростью. А что она от меня видела, кроме зла?

Все наши игры исчезнут вместе с ней. Ларри останется без матери, и на похоронах я попытаюсь взять ее за руку, но она отдернет ладонь, и по ее глазам я пойму – она знает, что это я во всем виновата. Я никогда не смогу заменить ей мать.

Я всё разрушила. Держала всё в руках и раздавила, и теперь уже ничего не исправить, ни-че-го…

Ничего ничего ничего ничего. Его рука стала очень тяжелой она не двигается а только давит. Он не шевелится и не дышит. Может он уже умер не знаю может инфаркт астма или какой-нибудь приступ. Аневризма взорвалась в голове лопнул маленький жизненно важный сосудик. Так он и будет лежать и синеть а я не смогу пошевелиться кому позвонить его мертвая кожа касается моей трется разлагается мертвечиной. Ни шевеления. Неподвижная грудь. Не могу заставить себя повернуться и посмотреть. Вдруг на меня уставятся мертвые глаза. Лежит рядом и разлагается.

– Тихо, ш-ш-ш… всё хорошо, всё хорошо…

От неожиданности подскакиваю на 5, может, даже на 5,3 сантиметра.

– Всё хорошо, Грейс. Тебе приснился кошмар.

Его голос хриплый от сна и тревоги. Он дважды гладит меня по голове, по лицу.

Глубокий вдох. Что, если так? Что, если это и вправду был кошмар?