Читаем Плащ душегуба полностью

Я спрятал завистливое негодование (вкупе с уважением к Венделлу и его новой пылкой подружке) в шкатулку из поддельного оникса в моей перегруженной башке и торопливо принялся укладывать рюкзак, сунув туда фотоаппарат, ноутбук, средство для упышнения волос, свое резюме, фотографии и перцовую приправу в аэрозольном баллончике (на случай, если я решу подкрепиться безвкусной едой в музейной кафешке; понятия не имею, почему они сами никак не разживутся такой перечно-соленой приправой). В целях безопасности я прицепил к плащу личный жетон с указанием имени, группы крови и телефона, по которому следует позвонить, если я потеряюсь, – в моем случае это был номер мамаши Венделла, поскольку мои собственные родители в присутствии посторонних всегда делают вид, что впервые меня видят (по словам моего папочки, исключительно из налоговых соображений). А затем я отправился приятно провести день в музее.

Я также прихватил выцветший дагерротип, который выпал из дневника Спенсера. Если б я только знал, сколько неприятностей принесет мне эта штуковина, то с удовольствием оставил бы ее, а то и вообще разорвал, сжег и спустил в унитаз.

* * *

К десяти часам театр «Лицей» был уже набит битком. Все ждали выступления Гудини. Калеб вынужден был пристроиться возле обнаженной бронзовой статуи, изображавшей какого-то древнего грека, чей сморщенный выпирающий элемент маячил аккурат на уровне глаз Спенсера.

Тем временем Гудини, невысокий мускулистый человек с пронзительным голосом, исполнял на подмостках свой знаменитый номер – освобождение из бочки с простоквашей. Он проделывал этот трюк уже сотни раз без всяких затруднений, но сегодня все шло наперекосяк. Гудини больше двадцати минут просидел в небольшом запертом бидоне, полном густого кислого молока, и публика начала беспокоиться. Оркестр наяривал какую-то импровизацию. Тем временем Бесс, очаровательная ассистентка иллюзиониста, мило улыбаясь, расхаживала взад-вперед перед этим бидоном, который неистово содрогался в ответ на отчаянные попытки Гудини оттуда выбраться.

Бесс посмотрела на часы и, решив, что все это продолжается уже достаточно долго, подала сигнал оркестру, чтобы тот перешел к финальному крещендо. Она отперла и откинула крышку бидона. В то же мгновение фонтан вонючего непастеризованного молока окатил ее и залил всю сцену. В кисломолочном потоке возник сгусток плоти, сотрясавшийся от икоты. Гудини все еще был скован цепями от шеи до лодыжек. Он пытался самостоятельно подняться на четвереньки, срыгивая свернувшееся молоко к явному отвращению изумленной публики. Его жизнерадостная ассистентка призывала аудиторию подбодрить иллюзиониста аплодисментами и, несмотря на некоторое замешательство зрителей, ей это удалось.

– Что, черт побери, вы тут со мной вытворяете? – брызгая простоквашей, пропищал он.

– Это тебе за прошлую ночь, – сказала Бесс, не меняя своей замороженной улыбки и продолжая фланировать перед иллюзионистом, который никак не мог отплеваться.

– Я говорил тебе, что не виноват… Это все мой толстожопый братец!

Его брат Хардин считался одним из ведущих специалистов по рентгеновским лучам, и Гудини несколько раз вызывался быть подопытным кроликом для его экспериментов. Неоднократное облучение лишило его способности приводить свой реактивный снаряд в состояние боеготовности. И хотя Бесс великодушно мирилась с его недостатком, время от времени (в зависимости от фазы лунного цикла) ее это не на шутку бесило.

Сложив на груди руки, Калеб облокотился на статую грека, при этом выпирающий элемент плотно угнездился в полицейском ухе.

– И это великий Гудини? – спросил он изваяние, но древний грек хранил молчание, поскольку был не настоящим, а даже если и настоящим, вряд ли говорил по-английски.

Подбежавшие из-за кулис помощники освободили мага от оков, и Гудини, будучи все же великим шоуменом, отвесил глубокий поклон, после которого его снова вырвало.

Бесс бочком прошлась по сцене, как это делают девушки на шоу в Вегасе, в руках у нее был большой транспарант с надписью: «Великий вызов».

– А сейчас, дамы и господа, – объявил Гудини, – я предлагаю любому из вас подняться сюда и как следует ударить меня в живот. Поскольку мой железный пресс может противостоять…

Бумс!

Бесс резко развернулась и нанесла коротышке мощный удар в солнечное сплетение. Гудини согнулся, скорчил гримасу и выкашлял пеструю коллекцию бутылочных осколков, швейных иголок, бритвенных лезвий, а также пяток сосисок от Оскара Майера, проглоченных им во время двадцатиминутного обеденного перерыва.

– Я был не готов, – прошипел он.

«Та-дам!» – разразился мощным аккордом оркестр, и Гудини, морщась, отвесил еще один глубокий поклон.

– И наконец, дамы и господа, – сказал он, выталкивая Бесс за кулисы, – если в зрительном зале присутствует какой-либо представитель правоохранительных органов, который позаботится надеть на меня наручники, я был бы рад продемонстрировать, как легко могу избавиться от сей хитроумной штуковины.

– Я это сделаю, – сказал Калеб, выходя к рампе.