И странная парочка укатила.

– Что с тобой? – спросил я у Маруси на кухне. Она мне не нравилась последнее время. Было такое впечатление, что по временам она проваливается в какой-то психологический омут. Ничего вокруг себя не видит, ничего не слышит, потому что слишком прислушивается к себе. А что ей надиктовывает ее скрытая сущность, одному Богу известно. Понятно, что переживания прошедшей ночи не могли пройти бесследно, но я бы предпочел одну стандартную девичью истерику этим периодическим «уплываниям». Когда все это закончится, с нею придется поработать как следует.

– Что с тобой, Маруся?

– У него чужая одежда.

– У кого? Что ты имеешь в виду?

– У сторожа, у Лени чужая одежда.

– С чего ты решила?

– Видно же.

Отлично! То она тонет в тумане своих девичьих грез, то проявляет сверхнаблюдательность. И главное, невозможно проверить, права она или нет.

Впрочем, почему же невозможно?!

10

Вероника слишком хорошо водила машину. Это выражалось в основном в том, что она начисто игнорировала какие-либо правила дорожного движения, так что первые минуты совместного путешествия Леонид молчал, привыкая к новой для себя обстановке. Водители встречных машин и машин обгоняемых, заметив отчаянный гонщицкий нрав Вероникиного «форда», покорно уступали дорогу.

Из перелыгинских дебрей вылетели на Минку, и лихая водительница прервала молчание:

– Давайте-ка о чем-нибудь поговорим, глупо вот так немыми ехать.

Надо понимать, у сторожа имелось немало вопросов к дочке академика, и он не сразу выбрал, с чего начать.

– А скажите, зачем вам нужен Валерий Борисович?

Вероника хмыкнула и «съела» белый жигуленок.

– Чтобы набить ему морду.

– Понятно.

– А вам зачем?

– Мои планы…

– Знаешь, давай на «ты», а то дико как-то. Понимаешь, у меня так, если я не могу говорить человеку «ты», я предпочитаю с ним вообще не говорить.

– Понятно.

– «Понятно» да «понятно», очень понятливый, значит, да?

– А тебе часто приходится бить морду Валерию Борисовичу?

– А как заслужит, так и бью. Чрезвычайно необязательный человек. Если бы я могла без него обойтись, я бы без него обошлась, уж поверь мне. Алкоголизм, гигантское самомнение плюс сломанная карьера, которую он, кстати, сам себе сломал из-за своего самомнения и алкоголизма. Теперь изображает из себя художника, не пошедшего на компромисс с режимом. Он говорит, что «такие, как я, не продаются». А я ему – «таких, как ты, никто просто не покупает». Он меня тоже, я думаю, недолюбливает. Но деваться ему от меня некуда. Во-первых, родственники, во-вторых, если так можно выразиться, компаньоны.

– Компаньоны? А в каких делах, узнать нельзя?

– Нет, не расскажу. Стыдно.

– Понятно. А он правда какой-то поэт?

– Вот именно что «какой-то». По молодости лет примыкал к неофициальной группе, а потом к другой примыкал. Но подпольной славы не снискал, для такой славы нужны были стишки еще более дикие, чем у него. Групки все эти по подвалам да по дворницким ютились. Наберут портвейна и читают друг другу свою галиматью, которую и так знают наизусть. А заканчивается все дракой. Так было тридцать лет назад, так же все там и сейчас.

Леонид усмехнулся.

– Жизнь богемы вы обрисовали, в смысле ты обрисовала, похоже.

– Еще бы не похоже. Приходилось бывать. По молодости лет. Была, как все первокурсницы, глупая и жадная до впечатлений, до всего как бы гонимого. Ореол, то-се. А если разобраться, там ничего, кроме грязных носков, грязных стаканов и грязных приставаний, и не было. Подсунут Кастанеду почитать и сразу тащат в койку. И нищета страшенная!

Минское шоссе на полной скорости врезалось в кольцевую дорогу. Завидев пост ГАИ, Вероника тихонько выругалась и сбросила скорость.

– А ему потом помогли, дяде Валере. На работу на приличную устроили, в партию вступили. Но тут он начал выкаблучиваться. Стыдно ему стало перед прежними друзьями, перед богемными. И новая официозная жизнь не очень-то спешила засасывать. Чувствовала чужака. Ну вот и получилось, что с хлебных постов он повылетал, но живет с печатью приспособленца. Душа его опалена огнем несправедливости. Правда, одно его стихотворение мне нравится:

если в жизни счастья нет,

вспомни Бойля-Мариотта,

был у нас такой поэт.

Хотя не исключено, что он его у кого-нибудь украл. Кстати, а тебе для чего мой дядечка дорогой, не скажешь?

Леонид помялся.

– У тебя-то с ним никаких дел быть не может, ты его вчера и увидел-то в первый раз.

– Да, ты понимаешь, мне сдается, Валерий Борисович должен знать, где сейчас находится Фил.

Вероника дернула рулевым колесом, так что пассажир ударился головой об обивку салона.

– Ничего себе, ты что, начал расследование расследовать, да?

Сторож неуютно поежился.

– Если угодно, то можно и так сказать.

– Так на кой черт тебе этот Фил? По-моему, он дебил!

– Или притворяется дебилом.

– Ой-ей-ей. Что происходит, просто шпионские страсти! Злой американский шпион прокрадывается в дом советского академика и выкрадывает у него ценнейшую рукопись. Очень смешно.