Читаем Плачь, Маргарита полностью

— Ты думаешь, в тридцать два для меня что-нибудь изменится? Нет! Если я теперь с этим не справлюсь, то не справлюсь никогда. Эльза! — Ангелика заглянула ей в глаза, как проголодавшаяся собачонка. — Ты поможешь мне?

— Да, конечно!

— Даже если… Даже если они станут возражать?

— Почему ты думаешь, что кто-то не желает тебе добра?

— Но ты не знаешь, что я задумала…

— Ты хотела бы куда-то вырваться? Что-то попробовать сама? Может быть, поучиться пению?

Гели схватила ее руку и прижала к щеке.

— Эльза, я так люблю тебя! Ты все понимаешь!

— Поговори с Адольфом. Может быть…

Ангелику передернуло.

— Адольф? Он скорее замурует меня вот в эту стену, чем выпустит! Нет… — Вскочив с дивана, она походила по комнате, постояла у окна. Она как будто собиралась с духом. — Дядя как-то сказал, что в его жизни есть только два человека — я и Рудольф. И что если нас не будет, он… сделается другим. Он сказал: если я вас потеряю, то превращусь в функцию. Он это произнес так искренне, как никогда прежде. Он никогда прежде не говорил со мной так. Может быть, он лгал?

— Не думаю…

— Эльза! — Гели снова присела на диван. — Я знаю, меня спасет только одно, если Рудольф… Если он захочет… — Вдруг она вздрогнула и сжалась.

В гостиную забежала кормящая сука Берта, а за нею, зевая, вошел Гесс.

— Добрый день, дамы! Пусть кто-нибудь покормит Берту. Бедняга так и не научилась попрошайничать.

— Она тебя разбудила? — спросила Эльза.

— И очень хорошо. — Он посмотрел на Ангелику, прищурившись, потом вопросительно — на жену.

Гели это заметила. Схватив овчарку за ошейник, она убежала с нею.

— Адольф оставил тебе записку, — сказала Эльза.

— Да, я прочел. Приготовь мне, пожалуйста, чистые рубашки и прочее для отъезда на три дня.

Возражать не имело смысла.

— В его записке меня удивила последняя фраза, — продолжал он. — По правде сказать, я даже не совсем ее понял. Прочти. — Он протянул ей письмо Гитлера.

«Мой дорогой! Ситуация не настолько серьезна. Я еду в Берлин больше для того, чтобы принять лояльность Рема, который желает мне ее продемонстрировать. Он настаивал на твоем присутствии, но истинных причин не называл, из чего я заключаю, что он все еще трусит. Это хорошо. Через неделю все закрутится. Прошу тебя, эти дни посвяти отдыху и сну. С 25-го я превращаюсь в говорильную машину, и мне потребуется вся твоя выдержка. Кстати, ты заметил, что наши дамы окончательно невзлюбили твоего секретаря (это к нашему спору о женской интуиции)? Одним словом, мартышка меня доконает.

Всегда твой Адольф»

Гесс не сказал жене, что, проснувшись и прочитав записку, всерьез задумался. Его поразило, как мало сказала ему последняя фраза про мартышку. Видимо, так бывает — уходишь в свои переживания и перестаешь чувствовать друга, пока тот не крикнет вслед: Руди, ау, обернись! Он слишком хорошо знал Адольфа, чтобы не догадаться, что эта фраза — крик боли.

— Ты когда-нибудь замечала, как они ссорятся? — спросил он жену.

— Да. Часто.

Кое-что и он, конечно, видел. К примеру, грубость девчонки, ее дерзости, насмешки. Но Адольфу это даже нравилось. Он говорил про племянницу: «Она настоящая. В меня. Сунь палец — откусит руку». Адольфу претили бесцветные строгие амебы, как он их называл. Его привлекали женщины горячие, страстные, необузданные, как дикие кобылицы, с искрой в глазах. Такой была Ангелика.

— Через три дня вернусь из Вены, тогда подумаем над этим, — сказал Рудольф жене. — Возможно, она просто скучает. С матерью и сестрой у нее совсем разладились отношения, брата она не видит, подруг нет. А к тебе она тянется. Объясни ей наконец, кто рядом с нами и с нею.

— Если она до сих пор не поняла, то едва ли…

— Я думаю, ей не мешало бы научиться несколько отстраняться, — продолжал Гесс, переодеваясь в спальне. — Она глядит, как он бреется по утрам или лежит с головной болью, и думает, что вот он весь тут и есть. А если это каждый день, да еще в таком специфическом исполнении, как у Адольфа…

— Я тебя поняла. Только почему-то когда ты лежишь с головной болью, я иногда испытываю оргазм.

— Серьезно? Жаль, что ты раньше не говорила. Одним словом, Адольф любит ее безумно. Он на все пойдет, лишь бы ее не потерять.

— На все?

Но муж уже не слышал ее. Надев куртку, он взял перчатки и летный шлем. Эльза не считала полеты Рудольфа «истерикой», как выразился Гитлер, но все же бессознательно побаивалась их.

— Когда ты вернешься?

— Двадцать первого. Если приедет Геринг, не спрашивай его о Карин. И всех предупреди.

— Неужели так плохо? — огорчилась Эльза.

Он молча кивнул и внезапно, уже в дверях остановившись, улыбнулся ей:

— Знаешь, детка, я иногда думаю: какое счастье, что у меня есть ты!