Читаем Плачь, Маргарита полностью

Поразительно было, как легко двое мужчин делили лукавую любовницу. Геринг казался совершенно довольным — ни одного косого взгляда или тени неприязни по отношению к Мартину, который будто бы тоже несколько расслабился и последние два дня даже стал появляться на теннисном корте, причем выигрывал у Эльзы сет за сетом.

«Затишье перед бурей» — так охарактеризовал ситуацию в оберзальцбергской резиденции вечером 19 августа Геринг, и он знал, что говорил.

21 августа возвратился из своей поездки Гесс, 22-го ждали фюрера. В Берлине проблему решили — блондины Гиммлера[3] загнали бунтарей в казармы и убедили сдаться. Их командира фон Пфеффера фюрер сместил, себя объявил командующим силами СА, а Рема — начальником штаба.

Не так легко дела шли у Гесса. В тот день он вернулся в Бергхоф таким раздраженным, что даже его любимая Берта поджала хвост.

Когда Рудольф был зол, он молчал. Это знали все, и никто, конечно, его ни о чем не расспрашивал. Только Елена поинтересовалась, какая в Праге погода, поскольку он и там успел побывать.

— Такая же мерзкая, как все остальное, — был ответ.

Эльза знала, что мужа в конце концов прорвет и он выскажется. Обычно он делал это только при ней, за плотно закрытыми дверями, поэтому в партии его считали образцом истинно арийской сдержанности. Когда она вошла в спальню, он ходил полураздетый и уже совершенно готов был взорваться.

В Вене ему все удалось — прошли намеченные собрания, были получены субсидии под местную нацистскую газету, но в Праге…

— Никогда не встречал столько трусов в одном месте! — негодовал он на тамошних, напуганных его напором наци. — Но я им сказал, что они не того боятся и что когда мы придем…

— Кто «мы», Руди?

— Не задавай пустых вопросов! — накинулся он и на нее. — Ноги моей не будет больше в этой гнилой стране! Ей вообще нечего делать рядом с Германией!

— Видимо, не всегда можно навязать другим свои… — начала было Эльза, и он снова рассвирепел.

— Видимо, ты забыла, что такое Германия! Посмотри на карту! Клок лоскутного одеяла, плевок в озере! Когда планы фюрера осуществятся и наши армии двинутся на восток, когда в каждом государстве протухшей Европы их встретят преданные исторической родине толпы под свастикой, вы… вы оцените то, что я делаю сейчас! Неужели ты не понимаешь, что без опорных баз нам не пройти европейского болота?! Мы попросту увязнем в нем! — Он походил по спальне, потом тряхнул головой, обнял жену и поцеловал. — Прости. До сих пор стоят в глазах эти жалкие трусливые физиономии. Лучше скажи, как дома дела. Адольф звонил? Бормана не съели?

— Адольф звонит каждый день. И всегда просит тебя не будить. А Борманом кто угодно подавится.

Он улыбнулся.

— Ты говорила с Ангеликой? Завтра Адольф вернется. Я должен знать.

В ответ она напомнила, что он собирался принять ванну и что Геринг ждет их к ужину.

— Хорошо, — согласился муж, — после поговорим.

По всей вероятности, Геринг что-то собрался обсудить с Гессом, поскольку в столовой зале он встретил их один. Наблюдательная Эльза едва сдержала улыбку, увидев Германа одетым в историческую коричневую рубашку образца мировой войны из той самой партии, что была закуплена Ремом еще в 1924 году в Австрии, и двумя значками на груди — свастикой участника путча 1923 года и «орлом» Нюрнбергского митинга 1929 года.

Партийные остряки недаром окрестили Геринга «костюмером» — переодевания были для него своего рода языком, орудием, при помощи которого он настраивал себя и собеседника на нужный ему тон.

Гесс знал Геринга с 1919 года, когда они служили в одном авиаполку и Геринг был его командиром. «Костюмных ролей» Германа он никогда не одобрял, однако коричневая рубашка была его любимой одеждой. Кстати, фрау Брукманн, одна из первых поклонниц и покровительниц наци, утверждала, что этот цвет удивительно идет к его зеленым глазам. Сам Гесс явился в обычном костюме и светлом галстуке, так что при виде Геринга почувствовал, как настроение улучшилось.

— Приветствую «старого бойца», решившего вдруг вспомнить об этом, — не удержался он от маленькой колкости.

— Есть вещи, которые у нас в крови, старина. О них не помнишь постоянно, но и не забываешь никогда, как о собственном сердце, — улыбнулся Геринг. — Что будем пить: коньяк, шампанское?

— И по какому поводу? — спросила Эльза.

— По поводу заката, вашей улыбки, возвращения фюрера, венских товарищей… Неужели мы не найдем повода?

— Выпьем за мюнхенскую полицию, — усмехнулся Гесс.

— Ты и в полиции успел побывать? — удивился Геринг. — И что там?

— Пришлось соврать, что я выполнял рекламный полет. Там есть один сыщик, Генрих Мюллер. Он уже оказывал нам услуги… Так вот, он привез художника в авиаклуб, тот быстро намалевал на крыльях моего аэроплана — «Фелькишер беобахтер». Одним словом, я пробыл в Мюнхене не более двух часов.

— И ты, конечно, хочешь предложить этому Мюллеру поменять работу? — несколько озабоченно спросил Геринг.

— Почему нет? Думаю, он давно готов и ждет случая.

— Новые люди — конечно, неизбежность, но… Не чересчур ли активно они сразу начинают работать локтями?