— Помню запах мыла и картофельное пюре с комочками, которое нам давали, кажется, оно называлось толченкой.

— Что-нибудь о вашей матери? К тому моменту, как вы родились, я проработала в монастыре всего два года. Монахиням было запрещено учиться на акушерок до 1950 года, а значит, почти наверняка вас принимала я.

Уильям закрыл глаза и сжал пальцами переносицу.

— Есть еще кое-что.

Грейс подалась вперед, внимательно слушая.

— Продолжайте.

— Она пела мне, — задумчиво сказал Уильям и начал напевать про себя мелодию. — Слов не могу вспомнить, так обидно. Я почти слышу ее голос, что-то в ней было особенное…

— Особенное?

— То, как она говорила. По-другому, не как все остальные.

Он откинулся на спинку дивана и обхватил голову руками. Через какое-то время он начал тихонько покачиваться взад-вперед.

— Спи, дитя, покоем светлым… — пропел он.

Грейс оторвалась от своих записей:

— Мир земной объят.

Уильям поднял голову и улыбнулся:

— И пусть ангелы небесны…

— Твой покой хранят, — закончили они хором.

Грейс положила ладонь на руку Уильяма.

— Знаете, я всегда стараюсь относиться к девушкам по-доброму. Пытаюсь, насколько могу, хоть как-то облегчить их участь. Я отдала монастырю всю свою жизнь. У меня никогда не было ни мужа, ни детей.

— Я просто не понимаю, почему сестра Бенедикта так упорствует. Какое ей дело — найду я свою мать или нет?

— Искупление грехов, Уильям. Твоя мать забеременела вне брака, а в глазах Господа это грех. Но она тяжело трудилась в прачечной, и пятно с ее души смыто. Теперь ей открыта дорога на небеса. Я знаю, тебе это кажется жестоким, но, так или иначе, твоя мать подписала бумагу — она отказалась от тебя. Теперь сестра Бенедикта не имеет права разглашать ее местонахождение.

— Вы правда верите, что моя мать получит прощение?

Грейс кивнула.

— Да, верю. Я верю, что Бог может простить любой грех. Теперь она точно попадет в рай.

Она похлопала его по руке.

— Ты сказал, что твоя мать говорила как-то странно. Что ты имел в виду?

— Некоторые слова… Не знаю… Она произносила их иначе, гласные звучали как-то по-другому, и…

Грейс закрыла рот рукой.

— Боже правый! Я помню ее! Она была англичанкой.

Уильям вытаращил глаза.

— Вы помните ее? То есть я наполовину англичанин?

— Если это та, о ком я думаю, то ты полностью англичанин, Уильям. И ее звали не Броуна, а Кристина.

Глава 30

— Ты редкий везунчик, скажу я тебе, — воскликнула Грейс с горящими глазами. — Честно говоря, шансы, что я вспомню твою мать, были крайне невелики, но Броуну трудно забыть.

— Вы сказали, ее звали Кристина, — вставил Уильям.

— Когда девушки попадают в монастырь, им дают новое имя — монахини называют их в честь какой-нибудь святой. Святая Броуна была игуменьей и жила в шестом веке. Готова поспорить, был как раз ее день, когда приехала твоя мать. Так часто имена и выбирали.

Грейс отложила блокнот и подошла к книжному шкафу. Она взяла в руки тяжелое старинное издание и, перелистнув несколько страниц, нашла то, что искала.

— Ага! — победоносно воскликнула она. — День святой Броуны — второе апреля. Все сходится. Твоя мать прибыла в монастырь второго, а через восемь дней родился ты.

— Еще один кусочек головоломки встал на место, — воскликнул Уильям в радостном возбуждении. Ему захотелось узнать о матери как можно больше. — Вы сказали, ее трудно забыть.

Грейс снова села на диван рядом с Уильямом и взяла его за руку.

— Бедняжка. Знаешь, у каждой девушки, которая оказалась в монастыре, есть своя грустная история, но рассказ Кристины действительно растрогал меня до глубины души. Она, кажется, была из Манчестера. Ее отправили в Ирландию на ферму к тетке. До нее у нас ни разу не было англичанок, да и после нее тоже. Она даже католичкой не была, — с трудом улыбнулась Грейс. — Это, впрочем, я держала про себя. Ее мать тоже была акушеркой, так что она знала о родах гораздо больше, чем остальные. После твоего рождения она даже мне помогала. Всегда была так добра к остальным девушкам — ее любили.

Уильям покачал головой.

— Как она оказалась в монастыре, если родилась в Англии?

— Это грустная часть истории, — начала Грейс. — У нее был слишком суровый отец и слишком уступчивая мать. По ее словам, родители всегда ее оберегали, запрещали видеться с неподходящими мальчиками — да, в общем-то, с любыми мальчиками. И так оно и продолжалось, пока она не встретила Билли.

О, она только о нем и твердила. Билли то, Билли се. Рыдала во время родов и все звала его по имени, смотрела на дверь, словно ждала, что он вот-вот появится и станет молить ее о прощении.

Уильям напряженно ловил каждое слово. Вместо пустого имени перед ним наконец начал проступать живой образ матери.

— За что она должна была его простить?