Читаем Пишите письма полностью

Один из эрмитажных бойко пересказывал сюжет «Анны Карениной»:

— Хаман! — вскричала Анна Каренина и джирюр под поезд.

Я уже знала слово «хаман» — «довольно», не путала его со словом «хаван» — «свинья», вместо «свинство» говорила «хаванщина».

В одном из могильников нашли греческую керамику, черепки, несколько совершенно целых горшков, словно их вчера обожгли. Из деревни приходили смотреть раскопки, в основном — женщины и дети, долго стояли молча, глядели, потом уходили. «Не лень им тащиться в такую даль», — сказал бульдозерист Ванечка, детинушка под два метра, молчаливый, похоже, слегка пыльным мешком тюкнутый.

Вечерами мы подолгу сиживали у костра (вообще то была эпоха сидения у костров: в пионерском ли лагере, в колхозе, куда школьников, студентов и работников городских НИИ гоняли на уборку урожая, в турпоходе, в бесчисленных экспедициях граждане предавались атавистическим посиделкам, болтали, пели под гитару, цыгане поддельные советского пошиба). И пели цыганские романсы, авторские песни самодеятельных песенников, народные песни. «Поедем, красотка, кататься, тебя я давно поджидал».

Бульдозерист сказал:

— У меня гармошка есть.

— Ты на ней играешь?

— Нет.

— Что ж ты ее с собой таскаешь?

— Она от друга.

— Зачем он ее тебе подарил, если ты не гармонист?

— Он не дарил.

— Не дарил? Краденая?!

— Он помер. Сибирской смертью. Мне его вещички перешли.

— Которой сибирской смертью? — деловито поинтересовался археолог Витя.

— Шаровой молнией его убило. Пьяный в грозу с лесосеки пошел к бабе. Мне все его вещи перешли. Гармошка, бинокль, книги. Некоторые, правда, теперь без начала и конца. На растопку пришлось. Жалел Колины вещи, но так вышло.

— Что за книги? — спросила я. — Дай почитать.

— Будешь ли читать? Одна про бумажных змеев.

— Буду! — вскричала я.

— Одна иностранная. Не знаю, про что. Обложка красивая.

— На каком языке?

— Хрен поймешь.

На английском, на английском напечатана была покет-буковская Агата Кристи, «Десять негритят», издано в Лондоне; обложка еще хранила легкий типографский запах помады. Из книжки выпали обрывок бумаги с перечислением притоков сибирских рек («Обь: Вах, Иня, Пим, Тым, Чая, Аган, Алей, Ануй, Кеть, Собь, Томь, Бердь, Ильяк, Иртыш, Казым, Лямин, Назым, Полуй, Чарыш, Чулым, Чумыш, Щучья, Питляр, Васюган, Шегарка, Кульеган, Перабель, Песчаная, Барнаулка; Лена: Нюя, Чая, Чуя, Илга, Кута, Муна, Алдан, Бирюк, Вилюй, Витим, Линде, Синяя, Намана, Олёкма, Туолба, Буотама, Киренга, Менкере, Пеледуй; Енисей: Кан, Кас, Сым, Кемь, Мана, Сыда, Туба, Кебеж, Сисим, Абакан, Ангара, Дубчес, Елогуй, Танама, Хемчик, Курейка, Турухан, Шагонар, Элегест, Кантегир, Хантайка»), журнальная вырезка и запечатанный конверт с надписью: «Косоурову лично».

Дрогнул голос мой, обмолвилась я:

— Батюшки, курьер…

— Ты про что? — спросил археолог Андрей.

— Я про журнал «Курьер ЮНЕСКО», — бойко отвечала я. — Вот тут, в книжке, из него вырезка, закладка, что ли.

Пели Городницкого, пели Высоцкого, пели «Пират, забудь про небеса».

— Что не поешь?

— Слов не знаю.

— Голос-то вроде есть, слух имеется. Что знаешь? Спой, светик, не стыдись.

— Я не Светик, я Иннусик. Давайте гитару.

И спела я песенку девушки Катерины1 конца двадцатого века; когда она пела мне, она была не старше меня, сидевшей под горой Туран.

Смотрел на меня неотрывно десятилетний сын Грача, трещали сучья в костре.

Сияли над нашим степным кочевьем мохнатые пастушеские звезды, чиркали болиды.

— Браво, рыжая! — крикнул археолог Андрей.